Чем дальше шла работа над сценарием, тем подробнее прописывалось покаяние у фрески. Все более длинным становился список поминаемых жертв с именами и жертв безымянных («Остальных же имена Ты, Господи, веси»). Все более тщетными выглядели попытки самооправдания Ивана перед Богом: «Не по злобе. Не по гневу. Не по лютости. За крамолу. За измену делу всенародному…» (явный анахронизм!), «…А для дела ратного» (доведенный до абсурда аргумент Виппера).
8. X.41. СЦЕНА ПОКАЯНИЯ ИВАНА («ГЕФСИМАНСКАЯ» СЦЕНА).
А-B – ПАНОРАМА ОТ СТРАШНОГО СУДА ЧЕРЕЗ МУЧЕНИКОВ В АДУ К ИВАНУ.
С – ОБЩ[ИЙ] ПЛ[АН].
D: МАЛЮТА И БАСМАНОВЫ.
E: 1 2 3: ДАВИТСЯ ЛБОМ В СТЕНУ, ЦАРАПАЕТ НОГТЯМИ, ГРЫЗЕТ ЗУБАМИ. NB. ИДЕТ ПОД СИНОДИК [К ИСПОВЕДИ]! (1923-2-1670. Л. 2)
Покаяние Ивана – прямое продолжение его сомнений в правильности избранного пути. «Прав ли я? Не Божья ли кара?» – спрашивал он у гроба Анастасии, перед тем как удалиться в Александрову слободу. «Каким правом судишь, царь Иван? По какому праву меч карающий заносишь?» – восклицал он, возвратившись в Москву и благословив Малюту на первые устрашающие казни.
Дорабатывая сценарий в Алма-Ате, Эйзенштейн 9 апреля 1942 года сформулирует вопрос о праве человека (особенно если этот человек – царь) вершить Страшный суд:
«Перечитываю сцену Иван – Малюта – в ней надо сделать
Но присвоение себе права творить Страшный суд на земле означает уже не просто
Эйзенштейн отчетливо осознавал такую претензию Самодержца. В третьей серии, в эпизоде Ливонской войны, Малюта, гибнущий под руинами замка Вейссенштейн, должен был вручить новому царскому фавориту, несостоявшемуся цареубийце Волынцу царский флаг со словами: «Вверх лети: стяг Ивана в самое небо воткни!» Вот авторский комментарий от 3 апреля 1942 года к этой фразе:
«„
Для современного уха фраза звучит в своем обычном непосредственном чтении примерно так: „провозгласи в небе о славе и победах Грозного“. Для XVI века эта фраза звучала бы шире: „завоюй Грозному и небеса, овладей небесами“»[210].
Грех этот вновь возвращает нас к сравнению Ивана с Навуходоносором, которого обличал пророк Исаия:
«Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы.
А говорил в сердце своем: „взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой, и сяду на горе в сонме богов, на краю севера;
Взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему“.
Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней» (Ис. 14:12–15).
Инвективу Исаии фактически повторит в «Пещерном действе» митрополит Филипп (в фильме похожий и внешностью на ветхозаветного пророка).
Эйзенштейн еще в Москве придумал драматургический ход для сцены, где Ивана мучит совесть. Царь будет не просто корчиться в муках на фоне адского пламени – он попытается напрямую оправдаться перед Небесным Владыкою:
«Иван говорит с фреской „Страшного суда“ – оправдываясь. Фреска молчит, как молчал лик Анастасии.
