«У нас нет цельного описания того тяжкого кризиса, которое испытало московское государство в 1570-71 гг., но имеются чрезвычайно выразительные документы, рисующие душевные переживания людей того времени в свете глубоко трагическом. Это рассказ о разгроме Новгорода, произведенном самим Грозным с опричниками.
[О] бедствиях Новгорода рассказывает местный летописец, проникнутый глубокой симпатией к своей родине, считающий ее невинной жертвой, а царя изобретателем ненужной жестокости. ‹…›
Нечего и говорить, что в расправе над Новгородом 1570 г. Грозный далеко превзошел меру исправительных наказаний, если только вообще они были нужны. Но даже если допустить полную невиновность новгородцев, характерно возникновение страшного суда над ними. Оно показывает, каким проклятием тяготела над московским обществом эта война, тянувшаяся уже 12 лет, не обещавшая конца и выхода и все-таки неизбежная для государства»[205].
Цель Виппера – объяснить и, при всех оговорках, оправдать разгром Новгорода войною Иванова государства с внешними врагами. Намекая на возможность некоей виновности новгородцев, историк использует выражение, по устрашающему смыслу превосходящее просто жестокую расправу:
Выражение это не могло не вызвать резонанса в воображении Сергея Михайловича. Еще в мае 1940 года он завершал раскадровку покаянного монолога Годунова кадрами, где царь Борис припадает к фреске Страшного суда и в ужасе отшатывается от адского пламени, в котором корчатся грешники. Первая сцена, нарисованная 8 октября 1941 года для фильма об Иване Грозном, «Исповедь», тоже являлась продолжением сцены покаяния царя Ивана после похода на Новгород, и каялся он тоже у фрески Страшного суда.
По рукописям и рисункам можно проследить, как по мере развития замысла фильма формировался и преображался этот мотив.
В первом сценарном наброске к фильму от 9 марта 1941 года[206] эпизод покаяния в новгородских казнях и исповеди вообще не упомянут. Это кажется странным – ведь с наброска к нему за месяц до того Эйзенштейн начал работу над сценарием.
Но уже в расширенном либретто, датированном 31 марта – 8 апреля 1941 года[207], представлены все ужасы казней новгородских, и под номером XLVI есть эпизод «Угол внутри собора». В нем коротко упомянуто покаяние царя у фрески Страшного суда под бормотание дьячка, читающего поминальный синодик убиенных. Основной акцент сделан на исповеди Ивана, которая оборачивается допросом духовного отца – Евстафия.
В первом варианте сценария от 1 мая новгородские ужасы были подробно расписаны, но затем изъяты – явно из-за их цензурной непроходимости.
Во втором варианте (октябрь – декабрь 1941 года) тема массовых репрессий перенесена в звук – в чтение синодика. Зато Эйзенштейн начинает детально разрабатывать тему «Иван и Страшный суд».
Внутренне Иван признает греховность новгородского судилища – оно порождает в нем страх перед грядущим судом Господним. Сцену покаянных молений Ивана у фрески Страшного суда Эйзенштейн называет «гефсиманской» по фразе Христа в Гефсиманском саду: «Да минует меня чаша сия!» Но Иван шел не на самопожертвование, а на жертву чужими жизнями, поэтому за муками его совести кроется ужас грядущего наказания и адских мук.
8 октября 1941 года намечался план короткой, в 4 кадра, «Сцены покаяния Ивана», за которой следовала большая сцена исповеди[208].
Первым кадром предполагалась панорама по фреске вниз от Высшего Судии к картине ада и затем к Ивану, будто вписанному в группу грешников. Второй кадр – общий план – включал в себя Малюту и Алексея Басманова. Третий – средний план опричников – соучастников по «новгородскому делу». Четвертый – крупный план Ивана в адских муках совести. Кадры покаяния и пути царя на исповедь почти точно повторяли былую раскадровку монолога Годунова «Достиг я высшей власти».
