В ответ на это заявление царя собор постановил: «Протоиереи, священники и диаконы воображали бы на себе крестное знамение крестообразно и по чину, а протоиереи и священники и благословляли бы православных крестообразно же; также и учили бы своих духовных детей и всех православных христиан, чтобы они ограждали себя крестным знамением по чину и знаменовались крестообразно. сначала возлагать на чело, потом на перси, т. н. сердце, затем на правое плечо, наконец на левое плечо…»[269]
Сыгранный Мейерхольдом сановник так и не доносит руку до левого плеча, а опускает ее, обхватывая обеими ладонями живот и самодовольно улыбаясь. Привычно крестясь на ночь, он явно занят не благочестивыми, а сугубо мирскими мыслями (о приеме у губернатора? о наказании бунтовщиков? о своей карьере?)…
Эйзенштейн, несомненно, заметил и оценил в свое время игру Учителя в «Белом орле». В «Грозном» он не просто отыграл его сатирический жест, но и наполнил гениальную находку поистине трагедийным содержанием[270].
Экранный Иван благословляет казнь бояр Колычёвых и грядущие казни ни в чем не повинных подданных, будто сбрасывая маску благочестия со своего исторического прообраза: он намеренно и кощунственно прерывает крестное знамение, которым, по догмату, «человек изображает на себе символ Христовых страданий за грехи человеческие»…
В эпизоде «Пещное действо» митрополит Филипп будет иметь не только моральные, но и догматические основания обличать «деяния языческие» Царя Православного.
Его анафему доводит до конца возглас младенца, который с «наивным» смехом воспринимает столкновение Ивана с Филиппом как часть мистерии о муках трех отроков, ввергнутых в пещь огненную халдейским царем Вавилонии Навуходоносором: «Мамка, это грозный царь языческий?»
«Пещное действо» – инсценировка библейской притчи из Книги Пророка Даниила – поставлено экранным митрополитом Филиппом на том самом месте Успенского собора, где (в начале фильма) свершалась церемония венчания Ивана на царство.
Тут самое время вспомнить, что в «Венчании на царство» шапка Мономаха ложится на кудри Ивана, завитые, как на древних барельефных изображениях восточных деспотов. Эту пластическую ассоциацию режиссер не раз подчеркивал в набросках грима молодого Ивана.
Любопытно, что на русской почве возник своеобразный «политический памфлет» – о происхождении византийских императорских регалий, попавших к российским царям из спрятанной в разрушенном Вавилоне сокровищницы Навуходоносора!
Попов, ссылаясь на статью Александра Николаевича Веселовского «Отрывки византийского эпоса в русском»[271], излагает «так называемую „повесть о Вавилоне“, которая вводит нас в те времена, когда славный при царе Навуходоносоре город Вавилон „пуст стал“, зарос травою, в которой гнездились „гада всякия, змии и жабы великия, им же числа несть“, и был вокруг обогнут одним громадным „великим змием“. Под защитой змииного воинства в городе хранились царские инсигнии Навуходоносора. Прослышал о них греческий царь Лев, во святом крещении Василий, и пожелал добыть их себе. С этою целью он послал туда трех благочестивых мужей христианского „роду“: гречанина, обежанина (абхазца) и славянина, которые с разными приключениями добрались до царской сокровищницы и в ней нашли „два венца царских“ с грамотой. Грамота гласила: „сии венцы сотворены бысть, егда Навуходоносор царь тело златое сотвори, а ныне будут на Греческом царе Льве, во святом крещении Василии, и на его царице Александре“. Кроме того послы нашли еще „крабицу (коробку) сердоликову“, в которой „бысть царская багряница, сиречь порфира“, a по одному варианту в крабице лежали „царский виссон и порфира, и шапка Мономахова, и скипетр царский“. С найденными вещами послы вернулись к царю. Царь с ними „поиде к патриарху“, и тот возложил венцы на него и его супругу. Легенде сначала приписывалось византийское происхождение, и из нее делался поспешный вывод, что „греческая империя чины церковного венчания получила с Востока“. Лишь в недавнее время установили, что легенда возникла на русской почве, где были подходящие мотивы для ее появления, и стали рассматривать ее как самобытный русский политический памфлет sui generis ‹единственный в своем роде›»[272].
Тема «царя языческого» проходит лейтмотивом сквозь все три серии фильма, преломляясь через разные кинематографические измерения:
• через облик Ивана – его грим и одеяния,
• через инсценировку миракля Пещного действа и прямые обличения царя в устах митрополита Филиппа,
• через жесты государя в ритуале коронации и в неправедных казнях, выдающие подлинную сущность правления «ради Русского царства великого».
Третий жест должен был стать кульминацией третьей серии, а может быть, и всего фильма.
В эпизоде покаяния перед фреской Страшного суда в Успенском соборе, под бесконечный синодик убиенных в Новгороде и по всей Земле Русской, царь земной пытается принудить Господа к чуду – к прямому ответу на невысказанный, но зрителю понятный вопрос о праве самодержца на расправы с подданными:
«Говорит в тоске Иван:
