„Молчишь?“…
Выждал. Нет ответа.
В гневе, с вызовом, повторил – царь земной Царю Небесному – угрожающе: „Молчишь!..“ Надломился. Снова сник.
„Не даешь ответа…“ – снова шепчет, обессилев, ударяясь в стену, царь Иван»[273]. 7 марта 1942 года Эйзенштейн, казалось бы, неожиданно придумывает кощунственный жест царя после повторного восклицания «Молчишь?!». Не добившись от Царя Небесного ответа на вопрос «Прав ли я?» – по сути, одобрения своих деяний, Иван
И бросает дланью мощною царь земной в царя небесного деревянный посох с каменьями.
Разбивается тот посох о стенную гладь.
Разлетается осколками, как мольба Ивана, к богу обращенная.
И сникает царь земной,
Беспощадностью Царя Небесного раздавленный…[274]
7. V.42. «МОЛЧИШЬ, НЕБЕСНЫЙ ЦАРЬ?» (1923-2-1714. Л. 5)
16. IV.42. «МОЛЧИШЬ!» (1923-2-1708. Л. 3)
16. IV.42 (1923-2-1707. Л. 8) 7. V.42 1923-2-1714. Л. 6)
Давно замечено, что в этой сцене использован и переосмыслен реальный жест царя Ивана Васильевича, в припадке гнева убившего жезлом своего сына и законного наследника. Благодаря популярной картине Ильи Ефимовича Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» в России известна историческая ситуация, фактически положившая конец династии Рюриковичей. В обстоятельствах роста протестного движения XIX века против российского самодержавия убийственный посох полубезумного тирана вдруг обернулся образом самоубийственности тирании.
Как известно, сам Репин признавался, что «первотолчком» замысла этого полотна стало убийство императора Александра II взрывом бомбы террориста в марте 1881 года (ровно через 300 лет после взрыва гнева Ивана на царевича). Картина, завершенная в марте 1885-го, резко не понравилась Александру III, и 1 апреля было издано распоряжение «не допускать для выставок и вообще не дозволять распространения ее в публике какими-либо другими способами».
Эйзенштейн поначалу хотел включить эту общеизвестную и действительно символическую ситуацию в эпилог фильма. В апреле 1941 года он вписывает в блокнот: «Дать
Но в процессе работы над сценарием он радикально переосмыслил мотив смертоносного броска державного жезла. Переосмысление коснулось не причин гнева царя и не «адресата» его рокового жеста, ибо не династическая трагедия, но сама суть позиции и деяний самодержца проявилась в жесте Ивана.
Царь земной, швыряющий посох в Царя Небесного, – уже не просто обреченный на адское пламя жестокий тиран, уверенный в своем праве творить Страшный суд на земле. Начавшись первыми казнями в Москве, он продолжил массовыми репрессиями в Новгороде, и устрашающее нравственное падение Ивана стало неизбежным. В отличие от живописного полотна, в фильме бросок посоха – не припадок безумной жестокости неврастеника, но образ гнева Люцифера, восставшего против Бога и низвергнутого в преисподнюю.
Разрабатывая в течение мая другие эпизоды, Эйзенштейн несколько раз возвращался к «Покаянию», поверяя его образность решениями других ключевых ситуаций будущего фильма. В то же время уточнение этого замысла влекло за собой изменения в других эпизодах и определяло задания соратникам режиссера: режиссер мысленно проводил образ через разные «измерения» фильма.
Два эскиза «Покаяния» от 4 мая 1942 года – задание режиссера актеру: царь Иван должен осознать всю глубину своего падения и неминуемость чаши расплаты. Черкасову следовало играть именно эту метаморфозу Самодержца в Люцифера – тогда будет убедительным самоубийственный жест Ивана.
Тот же образ Эйзенштейн назвал Сергею Прокофьеву, с которым обсуждал решение музыкальной темы Грозного. Размышляя о «глубине падения» царя и о том, как сделать, чтобы «не названное, не обозванное» решение эмоционально соответствовало смыслу и было воспринято зрителем, он записывает в дневнике, что просил Прокофьева о четырех преображениях основной музыкальной темы «Гроза надвигается»:
