Этюды об Эйзенштейне и Пушкине полностью

Чего «почти достиг» царь земной? Всемогущества Царя Небесного?

Если Иван и обрел абсолютную власть над жизнью и смертью подданных, если и показал в «безмолвном походе» на Новгород способность творить в своем царстве подобие Страшного суда, – остался открытым главный вопрос: о праве самодержца творить Апокалипсис.

В первой серии, у гроба Анастасии, Иван вопрошает умершую царицу: «Прав ли я? Не Божья ли кара?»

Во второй серии, в начале казней, спрашивает себя: «Каким правом судишь, царь Иван? По какому праву меч карающий заносишь?»

В третьей серии, после жестокостей в Новгороде, тщетно возвращение к вопросу, обращенному теперь к «последней инстанции» – ко Вседержителю: «Прав ли я?»

В отчаянной попытке добиться подтверждения своего права на жизнь и на смерть подданных царь не получает ответа, и тогда его вопрошание взрывается кощунственным броском посоха в Пантократора.

Смысловые «фацеты» (грани) замысла полифонически «разверстаны по измерениям» фильма (если воспользоваться терминологией Эйзенштейна).

«Раздир души» Ивана, раздавленного молчанием Бога, отдан музыке Сергея Прокофьева: это органичная для нее, неподвластная игре даже великого актера Николая Черкасова, сфера сокровенных эмоций – мук совести, отчаяния от греха, в котором протагонист трагедии боится признаться самому себе…

«Умозрение» Ивана – мысленное самоуподобление царя земного Царю Небесному – воплотилось композицией кадров, запечатленных камерой Эдуарда Тиссэ и Андрея Москвина. Если в финале первой серии оно кристаллизовалось «в небе» сверхкрупным профилем Ивана над крестным ходом в Александрову слободу, то в третьей серии, в кадрах «покаяния» у фрески Страшного суда, оно обернулось «ниспадением» царя вниз – в «геенну огненную», в «пламя адское, ненасытное» – с Высшим Судией в недостижимой вышине. Пламя это, судя по рисункам режиссера, должно было перекинуться на свою и чужую землю (в эпизодах «Ливонской войны»), и дым от него затянул бы высокое небо над берегом моря с маленьким, одиноким Иваном – в финале третьей серии фильма.

Отпадение от Бога в деяниях «богобоязненного» царя завершается его дьявольским нападением на Всевышнего – попыткой убить Бога.

Три ключевых жеста – три проявления губительного, обрекающего на поражение и проклятие греха.

Грех этот, известный еще по древнегреческим трагедиям, обозначался словом hybris, которое переводится на русский язык по-разному: «высокомерие, надменность», «своеволие, богопротивная дерзость», «скверна самонадеянности», «дикость, свирепость», как «сверхчеловеческая гордыня, наказывающая самое себя».

В одном из современных словарей хибрис толкуется в контексте различных религий: «1) в античной мысли: дерзостный выход за пределы, определяемые судьбой;

2) в библейской традиции: безумное притязание на равенство Богу, источник всякого зла.

3) в православной аскетике: самоутверждение самости, противопоставление себя Богу и миру, корень всякого греха, главный враг человека на пути к Богу, прельщающий ложным чувством силы и свободы, но в действительности обессиливающий и губительный для человека…»[277]

Очевидно также, что три жеста Ивана – три стадии греховного стремления царя стать Богоравным. И вот что поразительно: опасность этого греха была заложена в самой российской редакции церемонии венчания на царство!

Византийский обряд коронации обязательно включал в себя чин миропомазания. Установлено, что при венчании Ивана на царство помазание не состоялось.