«Русские с XV в. усиленно стремились связать свою царскую династию с римскою. Известное „родословие великих князей русских“ ведет их родовую линию от кесаря римского Августа. ‹…›
В Византии, при вступлении на престол, император дважды короновался. Одна была гражданская коронация, унаследованная из древнего Рима, ἡ ἀρχαιότης, – как называет ее Константин Порфирогенит; другая – церковная.
Порядок замещения престола был избирательный. За избранием всегда следовало провозглашение избранного царя, ἀναγόρευσις. Избранный восходил на щит и на нем поднимался, приветствуемый народными кликами. Прежде чем войти на щит, он сам короновался, надевал венец и порфиру. ‹…›
Существенно необходимым для новоизбранного императора считалось и церковное венчание от патриарха. После провозглашения император следовал в церковь, где венец на него возлагался рукою патриарха»[268].
Даже если Сергею Михайловичу не попался на глаза текст Попова, даже если и в других источниках он не читал о двухступенчатом византийском чине венчания на царство, – он, безусловно, учел и даже подчеркнул притязания властителей Московского княжества на римское родословие. В коронационной речи его Ивана звучит чуть перефразированная «формула» старца Филофея, обращенная к отцу Ивана, великому князю Василию: «Два Рима пали, а третий – Москва – стоит, и четвертому Риму не быть!»
С другой стороны, Эйзенштейн не мог не увидеть той же претензии самозванного императора, корсиканца Буонапарте, на возрождение идеологии и символики (а затем и территории) Римской империи. На картине Жака Луи Давида «Коронование Наполеона I» знаменательна «античная» деталь: император Франции увенчан не короной, характерной для христианских властителей Европы, а золотым лавровым венком, как языческий император Древнего Рима.
По Эйзенштейну, самовенчание Ивана в Успенском соборе и «вызывающая дерзость» Наполеона в соборе Парижской Богоматери сравнимы по сути – как «гражданская коронация, унаследованная из Древнего Рима», то есть как
Второй из трех жестов Ивана, о которых идет у нас речь, – ключевой в развитии второй серии фильма. Им завершается эпизод «Первые казни»: это
К нему подводят ритмически отчеканенные и пластически «срифмованные» ряды кадров:
• крупные планы обнаженных шей трех «превентивно» казнимых бояр Колычевых…
• три ступени крыльца, по которым спускается во двор царь, будто завороженный видом жертв, – три его шага, замещающие три удара кривой сабли палача Малюты.
• три взмаха руки кланяющегося и крестящегося над жертвами Ивана…
Но вместо завершения крестного знамения – выброшенная над незримыми обезглавленными телами рука царя с острым, как мертвящее лезвие, возгласом: «Мало!»
У кадра, где Иван так зловеще прерывает свое крестное знамение и благословляет казни, тоже есть предшественник-прообраз – на сей раз экранный.
В фильме Якова Протазанова «Белый орёл» так же не завершает ритуального жеста бездушный придворный сановник (прообраз его – «простерший над Россией совиные крыла» К. П. Победоносцев), с благословения которого была жестоко расстреляна мирная демонстрация рабочих. Роль сановника сыграл Всеволод Эмильевич Мейерхольд…
ВС. Э. МЕЙЕРХОЛЬД-САНОВНИК. КАДРЫ ИЗ ФИЛЬМА «БЕЛЫЙ ОРЁЛ» (1928)
Согласно церковному ритуалу, небрежное совершение крестного знамения является грехом, и даже «поклоны в процессе незавершенного крестного знамения неблагочестивы и именуются
Исторический царь Иван Васильевич, между прочим, на Стоглавом соборе предъявлял такую претензию своим подданным и духовенству:
«Христиане крестятся не по существу и крестное знамение не по существу кладут на себе, а отцы духовные о том не радят и не поучают» (Стоглав. Гл. 5, вопрос 6).
