В связи с толкованием чина миропомазания на Руси Успенский приводит наблюдение Сергея Сергеевича Аверинцева, содержащее важный для нас мотив: «…в Византии, как и на Западе, монарх при помазании уподоблялся царям Израиля; в России же царь уподоблялся самому Христу. Знаменательно в этом смысле, что если на Западе неправедных монархов обыкновенно сопоставляли с нечестивыми библейскими царями, то в России их сопоставляли с Антихристом»[280].
Похоже, российская трактовка византийского чина как будто сама провоцировала Самодержца на греховное утверждение своей «богоравности», чем, возможно, исподволь определялись многие трагические перипетии нашей истории.
Впрочем, не только в России, но и в Европе по меньшей мере одну венценосную западную фигуру отождествляли с Антихристом – это был Бонапарт. А предзнаменованием «адских деяний» Наполеона на Земле его противники сочли как раз кощунственное самовенчание в Нотр-Дам де Пари – то самое, которое «процитировано» в фильме первым жестом Ивана.
И это решение, и два других жеста Ивана, которые мы обсуждали, были результатом не эрудиции Эйзенштейна, а его творческой интуиции, исторического чутья и верности нравственному закону.
Вместе с тем, «линия» дистанционно смонтированных жестов царя входит во вневербальную систему выразительности звукозрительного, полифонического по структуре, фильма. Эта система, связанная с сердцевиной авторского замысла, стала тем
Эйзенштейн тут мог использовать логоцентричность советской цензуры, как и давнюю традицию российского искусства пользоваться несловесными формами выразительности. Не без внутренней самоиронии он писал в заметке от 2 марта 1942 года:
«Надо по возможности быть малословным. Вспомним [отзыв] Бальзака об „Эрнани“ Виктора Гюго: „Мы были вправе думать, что, по крайней мере, Виктор Гюго, столь суровый к классикам, позаимствует у них только красоты, но не станет заимствовать недостатки. Мы рассчитывали увидеть, как всюду действие заменяет слова…“[281] (рецензия на „Hernani“, 1830, стр. 417).
Ср. Ключевского (относительно точно). Кизеветтер [пишет] о нем: „Ему нужно очертить своеобразный характер борьбы боярства с царскою властью в XVI столетии, борьбы глухой (!), придавленной (!), тускло выраженной (!), и ему достаточно для этого пяти слов: „Это – говорит он –
Но пантомима в фильме вовсе не
Обратим внимание еще на один жест – но не Ивана, а митрополита Филиппа, и не на экране, а на эскизе Эйзенштейна.
В начале 1941 года Эйзенштейн, выслушав предложение показать в кино Ивана IV как прогрессивного царя, внимательно сопоставляет рекомендованную в Кремле книжку Роберта Юрьевича Виппера об Иване Грозном с трудами историков-классиков. Во второй главе IX тома «Истории государства Российского» Карамзина он читает:
