Последняя фраза, безусловно, связана с высказанной и в других заметках мыслью: в полифоническом строе фильма[300] росписи образуют голос, равноправный с другими, в частности с почти непрерывно звучащей музыкой. Фрески создают не только эмоциональный фон для действий и слов персонажей, но дополнительные смысловые линии.
В заметке есть и намек на связь фрески с православными песнопениями. В службе святому благоверному князю Дмитрию Донскому поется: «Радуйся и веселися, славнейший граде Москво, / таковаго заступника себе стяжавый, / славна и мужественна и духом крепка князя Димитрия, / еще же и предстателя скораго о людех пред Господем». В четвертой песне канона русским святым звучит: «Радуется славный град Москва, и веселия исполняется вся Россия»[301].
Но веселящийся славный град весьма двусмысленно представлен на новой фреске – сначала в эскизе Эйзенштейна, а потом в декорации Золотой палаты, которую расписал Меер Аксельрод, любимый ученик Владимира Фаворского.
Символическое изображение Москвы состоит из Кремля, собора Покрова Богородицы (в народном именовании – храма Василия Блаженного, по имени юродивого, похороненного в одном из приделов) и Лобного места (русского именования евангельской Голгофы) – огромного эшафота на Красной площади[302].
Но почему Эйзенштейну было недостаточно уже написанной на стене фрески «веселящейся» Москвы? Зачем понадобилась ему еще и сцена поучений царя что-то изображающим на стене богомазам, которая была вставлена в сценарий, видимо, летом 1942 года?
КАДРЫ ЭПИЗОДА «ПРИЕМ ПОСЛОВ» (2-Я СЕРИЯ)
НАЧАЛО ЭПИЗОДА «ПРИЕМ ПОСЛОВ» В ПОЛНОМ ПРОЛОГЕ К ФИЛЬМУ
Привожу тут полностью запись эпизода, так как она отсутствует в подцензурном тексте сценария[303]. В ней остроумно переплетены две параллельные линии: внизу – Малюта читает «признания» бояр в измене под нарастающий испуг ливонского посла, вверху – расписывают палату богомазы, за которыми непрерывно наблюдает царь Иван:
