Но что за барельеф на стене – кто изображен на нем? Есть ли он в других эпизодах фильма? В самом начале второй серии – в эпизоде возвращения царя Ивана из Александровой слободы в Кремль – едва замечаешь лепную фигуру на простенке между двумя арками. Тот же барельеф возникнет в следующем эпизоде – «Иван и Филипп», где смирившийся перед Филиппом царь провожает новоназначенного митрополита Московского через нижний зал Золотой палаты. Любопытно, что тут возникает над аркой, ведущей в верхнюю часть Золотой палаты, еще один, прежде не показанный зрителю, барельеф: два ангела рядом со Спасителем.
КАДРЫ ЭПИЗОДА «ВОЗВРАЩЕНИЕ ИВАНА ИЗ АЛЕКСАНДРОВОЙ СЛОБОДЫ» (2-Я СЕРИЯ)
КАДРЫ ЭПИЗОДА «ИВАН И ФИЛИПП» (2-Я СЕРИЯ)
КАДРЫ ЭПИЗОДА «ПЕРВЫЕ КАЗНИ» (2-Я СЕРИЯ)
КАДРЫ ЭПИЗОДА «ПРИЕМ ЛИВОНСКОГО ПОСЛА» (3-Я СЕРИЯ)
ЖЕНСКАЯ МАСКА УСПЕНСКОГО СОБОРА ВО ВЛАДИМИРЕ. ЭСКИЗ ЭЙЗЕНШТЕЙНА В ПЕРЕРИСОВКЕ В. ВОИНОВА
ЦАРЬ В МОНАШЕСКОМ ОБЛИЧИИ В СЦЕНЕ «ИВАН И БОГОМАЗЫ». ФОТО В. ДОМБРОВСКОГО
Но после эпизода этого примирения Иван и Малюта решают упредить казнями родни Филиппа его заступничество за бояр. И вот какая странность на экране: в том же простенке между двумя арками нет больше барельефа, зато возникает возвышение со ступенями и островерхим креслом, а на стене над ним – массивная консоль (для незримой статуи?). На мгновенье самодержец ужаснется: «Каким правом судишь, царь Иван? По какому праву меч карающий заносишь?»
На этом месте, в этом самом кресле с двуглавым орлом на спинке Иван будет сидеть во время прощания с ливонским послом. Но тут на стене исчезнет консоль, а за царским креслом возникнет опять тот же Ангел![306]
Единственный из сохранившихся кадров, где можно увидеть весь барельеф, относится к следующей сцене этого эпизода. С лесов, куда забирается царь, чтобы учить богомазов фрески писать, открывается общий план стены с арками. По всей видимости, это тот же архангел Михаил, что фреской изображен на потолке и стенах верхней части Золотой палаты. Но канонические атрибуты архангела изменены: тут в его руках – не огненный меч и весы (или, по канону, зеркальная сфера), а… держава и царский скипетр с крестом.
В Прологе, в сцене приема послов, подросток Иван, сидя на троне, грустно соотносил себя, слабого и бесправного, с Ангелом Апокалипсиса. Теперь царь не только уподобляет себя архангелу, но уподобляет его себе, вручив Михаилу атрибуты земной власти!
Сам Иван меж тем оборачивается смиренным монахом.
Скорее всего, Эйзенштейн не собирался показывать на экране, когда и как Иван сбрасывает кольчугу, чтобы подняться к иконописцам в рясе и скуфье. Он прибег, вероятно, к тому же приему эллипсиса – пропуска в показе действия, как сделал это в «Венчании на царство» с возложением шапки Мономаха[307].
Преображение царя, вероятно, случалось в момент, когда Малюта и Федька загоняют ливонского посла в угол, к Лобному месту на фреске.
Именно во время съемки этого момента Виктор Домбровский запечатлел фигуру царя в новом обличье – и открывшееся за его спиной лицо барельефного ангела. Это лицо поражает драматизмом взгляда широко раскрытых глаз, будто видящих нечто страшное. Оно навеяно вовсе не экспрессионизмом ХХ века, как могло бы показаться, а воспроизводит женскую маску со стены Успенского собора XII века во Владимире.
В записных книжках художника Всеволода Воинова, работавшего в группе «Ивана Грозного» над костюмами и реквизитом, есть копия эскиза, не сохранившегося в архиве Эйзенштейна. Четвертого ноября 1942 года режиссер нарисовал чашу, в которую Ефросинья Старицкая вольет яд. Сергей Михайлович предлагал сделать на чаше чеканку, повторяющую маску со стены владимирского храма. Он нашел ее изображение в книге Алексея Ивановича Некрасова «Древнерусское изобразительное искусство» (1937). Воинов срисовал с эскиза Эйзенштейна не только чашу, но и отдельно глаз с увеличенным зрачком и сделал детальную копию иллюстрации из книги, педантично указав источник[308].
Позже Воинов предложил для чеканки на чаше образ райской птицы сирин. Эйзенштейн согласился – и владимирскую маску передал скульптурному образу в Золотой палате.
Отверстый пророческий взгляд, прозревающий неминуемое возмездие, явно соотнесен с гневным взглядом царя на ливонца у Лобного места на фреске.
В «смиренном» монашеском одеянии – в рясе с крестом и скуфье, неведомо откуда взявшейся на его голове, – Иван поднимется на леса к ошеломленным монахам-иконописцам.
10-11 июня 1942 года Эйзенштейн рисует четыре момента сцены с богомазами.
По приставной лестнице Иван взбирается на помост и тычет посохом в роспись, распекая испуганных иноков.
Последующий разговор Ивана с живописцами – почти дословное переложение постановления Стоглавого собора в отношении иконописи:
