Печатный текст черновика «новгородской строфы» из изъятой автором главы «Странствие» в VI томе Полного собрания сочинений А.С. Пушкина (1937)
Печатный текст перебеленной «новгородской строфы»
Автограф перебеленной «новгородской строфы» (ПД 943, л. 1 об.)
Выше воспроизведена «новгородская строфа» изъятой главы «Странствие» – в том виде, в каком она была напечатана в 1937 году на с. 496 VI тома академического Полного собрания сочинений А. С. Пушкина. Этот том целиком отдан печатному тексту, беловикам и черновикам романа в стихах[313].
В строфе меня давно смущал ее пятый стих – первый в третьем катрене:
Тут странно выглядит отрицательная частица не.
Благодаря ей катрен кажется естественным продолжением темы упадка и запустения Новгорода Великого в предыдущих стихах (
К тому же в перечислении теней великанов после отрицания
Катрен напечатан, как указано в VI томе, по автографу беловика, который Пушкин начал заново править, превратив во вторичный черновик. Окончательный беловик главы, если он существовал, нам неизвестен.
Но вот что еще настораживает: в том же VI томе (на с. 477) в расшифровке предшествующего – первичного черновика – 5-й стих строфы напечатан так:
Но тени древних Великанов…
А в сноске
Но живы тени…
Фотокопия рукописи вторичного черновика, хранящаяся в Государственном музее А. С. Пушкина в Москве, развеивает последние сомнения – в перебеленном автографе тоже написано но.
По всей вероятности, в академическом VI томе допущена простая опечатка. Доверяя самой авторитетной публикации пушкинских текстов, опечатку повторяли во всех последующих изданиях «Евгения Онегина»[314].
Конечно, можно было бы ограничиться призывом обратить внимание на это досадное упущение, чтобы исправить опечатку в новых изданиях романа в стихах.
Но остается вопрос: почему столько лет ее не замечали? Ведь одна буква существенно меняет смысл и восприятие «новгородской строфы». Оказывается, перед мысленным взором Онегина предстают, вместе с картинами упадка и запустения легендарного города,
Сами видения Онегина вызывают естественные вопросы. Вот первый из них.
Можно было бы ожидать, что в воображении внезапного Патриота предстанут популярные у молодых людей ранних 1820-х годов образы и мотивы Новгорода Великого: «вечевая республика» и ее герои – мифический Вадим, противник и жертва обретшего власть Рюрика, и историческая посадница Марфа Борецкая, пытавшаяся спасти независимость города от тирании Ивана III…
Но Онегину являются призраки не этих, а совсем иных персонажей, которые названы
Должен признаться, что, не понимая смысла и контекста его видений, я не понимал и всей «новгородской строфы». Прежде чем заняться текстологическим анализом ее рукописей, я обратился к толкованиям уважаемых комментаторов романа.
Владимир Набоков в связи с изъятой автором восьмой главой подчеркивает, что заговорщики, друзья Пушкина, ждали от поэта, сосланного из южной ссылки в северную, отклика на популярные у них новгородские темы:
