Этюды об Эйзенштейне и Пушкине полностью

Сравнивая второй слой с прототекстом, мы видим, что Пушкин меняет, порой значительно, каждый стих, но оставляет последовательность строк. Поэтому, вероятно, он по инерции оставил на той же горизонтали следующий по старому порядку стих, но не взял сюда Адриатической волной – возможно, потому, что выше уже использовал тему волны: теплою волной. Он написал тут нечто новое, густо зачеркнул и снизу внес Далече звонкою скалой, что дает и более реальный образ эха.

Опять заметим, что записан этот вариант под зачеркнутой строкой. Обычно Пушкин надписывал правку, а под строку переходил, только когда выше строки не оставалось места. Здесь же над строкой – свободное место.

Если бы не эта деталь, не было бы, возможно, так заметно, что следующая строка написана с отступом вправо. Вообще, в «лишнем четверостишии» каждый следующий стих все больше сдвигается вправо. Легко убедиться, что нижняя строка сдвинута даже по отношению к получившейся диагонали начальных букв. Обе приметы могут означать, что и в данном случае последняя строка должна поменяться местом с предыдущей:

Чрезвычайно любопытна правка в первой из этих строк, сначала неполной:

Зачеркнув первое слово, Пушкин вставил в пробел вторятся и наметил слева, вне строки, на поле (оно увеличилось благодаря отступу) слово Порою. Но вариант Порою вторятся октавы его не удовлетворил. Глагол опять был отброшен, и вновь под строкою, у самого обреза листа, появилось слово пловца, что, видимо, предполагает и возвращение слова повторены.

Но почему Пушкин отказался от готовой строки исходного текста: Повторены его октавы? Можно предположить по меньшей мере две причины. Прежде всего, в текст вместо имени Торквато Тассо вводился образ пловца (в челноке-гондоле), который развивается ниже. Кроме того, к 1830 году изменилось отношение Пушкина к мотиву, повторенному за Гёте множеством писателей (в том числе дорогим Пушкину Андре Шенье), будто венецианские гондольеры распевают октавы «Освобождённого Иерусалима». В стихотворении «Кто знает край…», как и в первой главе «Онегина», еще не ставился под сомнение «напев Торкватовых октав» в современной Венеции. Вероятно, в конце 1830 года, работая над текстом «Когда порой Воспоминанье…», поэт должен был вспомнить сочиненный незадолго до этого (23 декабря) «Элегический отрывок» («Поедем, я готов…») – там есть стих Где Тасса не поет уже ночной гребец: отзвук не мифа о стране поэтов, популярного благодаря «Вильгельму Мейстеру» Гёте, а скептического свидетельства Байрона: «In Venice Tasso's echo are no more».

В новых стихах Пушкин сомневался, что на венецианских каналах звучат его (Торкватовы) октавы, поэтому, видимо, не вставил старый стих в свободную горизонталь. Он наметил более нейтральное пловца октавы – но весь катрен оставляет недоработанным.

Итак, автограф не исключает вероятности того, что «лишнее четверостишие» должно было обладать перекрестной рифмой abab:

После «мужского» стиха в конце вполне допустим переход к стиху с женским окончанием – «Стремлюсь привычною мечтою».

Но разве не ощущается тут явный скачок в развитии мысли?

Логично проверить, не является ли катрен все же началом третьей – «итальянской» строфы, промежуточной по отношению к двум «северным». И, зная «резервуар», из которого Пушкин черпал материал для «наброска», – не надо ли обратиться к рукописи стихотворения «Кто знает край…»?

Анна Ахматова была не совсем точна, когда писала, что Пушкин вставил в текст 1830 года «готовое стихотворение 1827 года». Мадригал «Кто знает край…» также остался неотделанным в рукописи и при жизни автора не печатался. С ним связаны свои загадки и тайны.

Основным противоречием этого стихотворения считается несоответствие его текста двойному эпиграфу, под которым оно до сих пор печатается в посмертных изданиях лирики Пушкина:

Недоумение вызывает второй из эпиграфов, который не соотносится ни с одним стихом и мотивом в тексте. В виде объяснения утвердилось свидетельство, записанное Павлом Васильевичем Анненковым: