Такой гипотезе не противоречат и палеографические данные автографа. Подобный тип бумаги использовался Пушкиным на юге. Объяснимым становится рисунок на первой странице: фигурка Наполеона со скрещенными руками. Посторонний в контексте анекдота с клюквой, он выглядит также анахронизмом в конце 1820-х годов. Но рисунок естествен для времени, когда был еще жив или только что умер узник Святой Елены.
Запись Анненкова была единственным основанием для датировки стихотворения «Кто знает край…». Подтверждение ему находили в том, что Мусину-Пушкину звали Марией, а Пушкин в последних стихах мадригала обращается с призывом к «новому Рафаэлю»:
Царская цензура не разрешала (вплоть до 1916 года!) печатать эти строки, которые были сочтены «богохульными». Это тоже дает основание усомниться в том, что Пушкин мог написать их в 1827–1828 годах, в разгар дела о «Гавриилиаде». Вот еще одно соображение, почему Красавица, даже если у нее был реальный прототип по имени Мария, – вряд ли Мусина-Пушкина. Не исключено, впрочем, что «Мария другая» – лишь синонимическое обозначение «новой Мадонны», ведь и живописец, призванный запечатлеть «ее небесные черты», не предполагался тезкой Рафаэля Санти. Поэтому, видимо, финальные строки не были тронуты правкой позже, когда поэт вознамерился дать имя героине мадригала.
РУКОПИСЬ «КТО ЗНАЕТ КРАЙ…» (ПД. 93, Л. 1)
РУКОПИСЬ «КТО ЗНАЕТ КРАЙ…» (ПД. 93, Л. 3 ОБ.)
Попытка назвать Красавицу условно-романтическим именем относится ко второму временному слою рукописи, который тоже датируется скорее началом, нежели концом 1820-х годов. На полях мелким, даже неуверенным почерком Пушкин наметил несколько вариантов таких имен: Лейла, Рогнеда (?), Глицера (?), Эльвина (?), Людмила – возможно, для того, чтобы все же напечатать мадригал: тогда и «Мария другая» стала бы не реальным, а иносказательным именем. Ни одно из них так и не было введено в колонку стихов и почти не повлияло на текст. В это время Пушкин стремился также заменить систему вопросительных форм утверждениями («Кругом [кого]
Наконец, третий слой образует правка, сделанная решительным, твердым почерком (более толстым пером и, вероятно, другими чернилами). Она внесла в стихи новые варианты слов и целых стихов.
Только на этом – третьем – этапе и появился в рукописи эпиграф вместе с девятью стихами, перебеленными с перечеркнутой частью на первой странице автографа (лист 3). Красноречивая деталь: на этой странице под первыми шестью стихами какое-то время была пустота, и только на втором или даже на третьем этапе тут шла напряженная работа над завершением «мифологического вступления». Черновые варианты стихов Пушкин зачеркнул косыми линиями, оставив внизу две строки с короткими прочерками: знак авторского пропуска или намеренной незавершенности – паузы.
Еще при его первой (посмертной) публикации в 1838 году – в томе IX «Современника» – все разновременные слои текста были совмещены. Но тут не были напечатаны ни последние строки мадригала (по цензурным причинам), ни эпиграфы. Те же купюры были и в первом собрании сочинений поэта (1841).
Кто же тогда мог засвидетельствовать Анненкову причастность мадригала к «прихоти» Мусиной-Пушкиной? Несомненно, человек, имевший доступ к рукописи и хорошо знавший хронику светской жизни. Цявловский предполагал, что это был Пётр Андреевич Вяземский. Томашевский считал, что источник идеи посвящения – Сергей Александрович Соболевский.
Но можем ли мы в данном случае безоговорочно полагаться на мнение даже самых близких друзей поэта, которые могли быть посвящены в его влюбленности, но вовсе не обязательно осведомлены о его творческих замыслах? Может быть, некий друг просто высказал предположение, остроумно, но неверно связав мотивы? Увидев в рукописи двойной эпиграф, где забавно сочетаются «романтическая» Италия и «прозаическая» Россия, этот друг просто вспомнил светский анекдот о графине Мусиной-Пушкиной. Он мог знать об увлечении поэта ею (весьма мимолетном, впрочем, – уже в апреле 1828 года тот же Вяземский сообщает жене, что Пушкин находит у графини «душу кухарки»). Восторженный тон мадригала был объяснен влюбленностью. Отсутствие «стихов на прихоть» получило простое толкование: Пушкин не дописал их или просто забыл повод (по легкомыслию? или успев охладеть?).
