Второе четверостишие началось неполным стихом:
Когда людей видяПозднее над пропуском появилось слово повсюду, оно было отвергнуто ради другого, которое столь густо зачеркнуто, что не поддается прочтению.
Следующий вариант Пушкин вписал прямо в пробел: вблизи. Это слово он не вычеркнул, значит, остался им доволен. Однако из-за нехватки одного слога в стихе Томашевский восстановил отброшенное «повсюду». Такая конъектура, относительно законная с узко-текстологической точки зрения, представляется все же неверной: она нарушает мысль автора. «Повсюду» отвергнуто не зря, ведь причина воображаемого бегства «в пустыню» – не мизантропия, а лучшее, нежели раньше, понимание людей. Морозов нашел удачное решение: вблизи[у]видя. Минимальная конъектура максимально сохраняет и мысль, и текст Пушкина. С такой редакцией согласуется и совершенная форма двух деепричастий – увидя и возненавидя.
Нас особенно интересует шестая строка. Она начиналась словами: Хотел бы… Пушкин их зачеркнул, как и другие, более поздние версии начала: Чуж[бину?] и Хочу. Несомненно, еще позже вписан остальной текст этой строки – получился стих: В пустыню я бежать хочу. Пушкин зачеркивает бежать и вписывает сверху скрыться: вышло В пустыню скрыться я хочу. Стих не продолжает горизонталь ни одного из отвергнутых вариантов начала, а вписан отдельно и, судя по почерку, весьма торопливо – как набросок, параллельный работе над другим стихом.
В самом деле, этот вариант шестой строки был, очевидно, найден Пушкиным позже нижней, седьмой строки: хоч[у] недописано – будто слово споткнулось о высокое второе «в» слова возненавидя.
Вероятно, к этому времени была намечена и восьмая строка: Тогда лечу – она подсказывала рифму. В таком случае понятно, почему седьмой стих строфы оказался не на положенном месте, а на «шестой горизонтали», где был заявлен мотив «хотения». Обратим также внимание на жирную точку после слова возненавидя: это явно не случайная помарка и не знак препинания, а аналог тире в конце стиха, образующего с предыдущим рифмованное двустишие:
Когда людей вблизи [у]видяИх слабый ум (?) возненавидя…Такая последовательность не только не нарушает логику текста, но, наоборот, делает ее стройнее: «их слабый ум» естественнее после людей, чем после пустыни. Соседство деепричастных оборотов восстанавливает и нарастающую эмоцию, которая приводит к желанию действия:
В пустыню скрыться я хочуТогда лечуИтак, аргументы разного рода подтверждают необходимость перемонтажа строк во втором четверостишии – и этого достаточно, чтобы стала очевидной вся онегинская строфа.
Надо еще пояснить расшифровку текста двух строк в этом четверостишии.
В седьмой строке (то есть в шестом стихе, по нашему предположению) порознь зачеркнуты два слова: одно малоразборчивое, которое условно расшифровано как гласъ (хотя начальная буква более похожа на «ч»), и другое, довольно ясно читаемое как взоръ. Над первым обозначено скорописью слово, в котором Морозов остроумно опознал эпитет слабый. Следующее слово он предложил читать: умъ. Это чтение оспорил Томашевский, остановившись на версии: глас. На наш взгляд, расшифровка Морозова вернее. Пушкин часто писал «у» как «и» с чуть удлиненным вторым элементом (см. ниже усеян и увядшей). Здесь расположенное ниже высокое «в» зачеркнутого слова взор не позволило заметно обозначить такое удлинение.
По смыслу же слабый ум больше соответствует контексту «Отрывка». Мог ли Пушкин ненавидеть слабый глас людей? Скорее уже его неприязнь вызывала крикливость витий. Вспомним также оценку света в знаменитом стихе «Молчи, бессмысленный народ» или относимый к «Подражаниям Корану» набросок: «Слаб и робок человек, / Слеп умом и все тревожит…»
В стихе восьмом составляет проблему средняя часть. Тут был поначалу пропуск. Вставленное затем и не заполнявшее стих второе тогда (?) было заменено на мечтою (?) я, вскоре тоже зачеркнутое. Еще выше вписано слово, расшифровка которого всегда затрудняла текстологов. Томашевский в ранних редакциях пропускал его, а потом вдруг предложил читать как забывшись, хотя первый знак мало похож на пушкинское «з» (см. выше грызет или злое), а буквы «в» и следа нет. Текстолог произвольно использовал отвергнутое автором «забываюсь я» из третьего стиха. И еще одно, совершенно загадочное (по признанию самого Томашевского) и, возможно, сокращенное слово надписано перед лечу.
Неясность середины стиха заставляет пока обозначить неразборчивость текста, но мы к нему еще вернемся.
