Этюды об Эйзенштейне и Пушкине полностью

Первая возможность: «лишнее» четверостишие является частью еще одной, промежуточной, «итальянской» строфы, которую Пушкин решил вставить между двумя почти готовыми онегинскими строфами и которая целиком не вместилась в пробел. Но тогда почему он начал ее третьим катреном с охватной рифмовкой, а не первым – с перекрестной?

Вторая возможность: эти строки должны были срастить две прежние строфы в отдельное стихотворение, но данную вставку Пушкин не дописал (так как оборот листа был уже занят) и потому не привел ее к необходимой мужской рифме.

Однако если бы он хотел ограничиться лишь четырехстрочной вставкой, то, используя тут свои старые стихи, мог бы сразу записать их в нужной редакции с мужским завершением четвертого стиха.

Это допущение заставляет нас внимательно присмотреться к автографу «итальянской» части наброска, сопоставляя оба его пласта.

Вот транскрипция первоначальной сокращенной записи:

Строка 13 (последняя в этом слое) напечатана в академическом издании так: Где Рафаэль живописал. В автографе эта строка густо зачеркнута, однако можно разобрать, что тут, безусловно, отсутствуют буквы «ф» и «в», – достаточно сравнить с ней написание этого стиха в рукописи «Кто знает край…», откуда его и заимствовали редакторы.

Предположительно зачеркнутую Пушкиным строку можно прочесть так:

Правка началась, видимо, с 12-й строки. Стих, совпадающий с прототекстом, Пушкин заменил на Кругом лагун пустын[но] плещет, потом придумал новый вариант: На мрамор тихо плещет. Над пробелом впоследствии появилось заполняющее слово: ветхой. Но и это не было последней вариацией – еще выше вписано пожелтелый.

Таким образом, 12-й стих имеет три не зачеркнутые автором редакции, формально равноправные. У каждой – свои достоинства: в одной развивается мотив поэтической пустыни, другая великолепна звукописью (…ветхой тихо…), третья – своей живописностью. В последних публикациях предпочитается вариант живописный: На пожелтелый мрамор плещет.

Затем Пушкин продолжил описание южного пейзажа, перенося стихи из прототекста, но не механически, а тонко смещая акценты. Вместо стиха Где вечный лавр и кипарис он записал Где лавр и тем[ный] кипарис, а вместо На воле гордо разрослись – На воле пышно разрослись.

Вряд ли тут просто ошибка памяти – явственно снижение лирического стиля: «романтические» определения (вечный, гордо) заменены на «реалистические». Через краски пейзажа подчеркивается контраст двух краев и двух мечтаний.

Следующую строку Пушкин опять не дописал, но стих восстанавливается без сомнений:

Зато в намеченном ниже стихе требуются конъектуры – и они отличаются от ныне принятых в публикациях.

Похоже, что после слов Где и теперь намечено т – но —. В ранних изданиях, в том числе у Томашевского в книге 1925 года, расшифровано так: [в] т[иши] но[чной]. В последние годы печатается вариант во мгле ночной – как в исходном стихотворении «Кто знает край…». Но такая замена произвольна и не согласуется ни с автографом, ни с целенаправленностью пушкинской правки.

Вернемся к 14-й строке. Пушкин тут повторил слово пыш(но). Это можно объяснить не автоматизмом письма, а системой правки старого стихотворения для нового контекста. Заменив гордо на пышно, поэт должен был поправить строку 9-ю, где впервые вступала тема пышного края, контрастного скудному ландшафту северного острова. Пушкин заменил эпитет края на светлый (заодно подготовив этим словом блеск неба «неизъяснимой синевы»), а пышно утвердил за 14-й строкой – и невольно случился повтор слова. То, что этот стих дописан после перерыва, ясно по сдвигу вверх горизонтали последних двух слов.

Образ «светлого края» потребовал, в свою очередь, замены «мглы ночной» в старом стихе на «тишь ночную» в новом, что тоже более уместно перед звуковым образом эха, повторяющего октавы пловца. Не эта ли правка повлияла и на 12-й стих, где рядом с превосходным вариантом На мрамор ветхой тихо плещет возник другой – уже без мотива тишины?