«Мусина-Пушкина, урожд. Урусова, потом [жена] Горчакова (посланника), жившая долго в Италии, красавица собою, которая, возвратившись сюда, капризничала и раз спросила себе клюквы в большом собрании. Пушкин хотел написать стихи на эту прихоть и начал описанием Италии „Кто знает край“. Но клюква как противоположность была или забыта, или оставлена»[362].
В «Материалах для биографии А. С. Пушкина» Анненков напечатал этот «известный в свое время анекдот» без указания имени красавицы и в несколько иной редакции:
«Одна молодая русская путешественница, после долгого пребывания за границей, сказала, что по возвращении на родину весьма обрадовалась клюкве. Пушкин намеревался выразить в стихотворении каприз красавицы, но отделал только поэтическую часть пьесы, соответствующую эпиграфу из „Вильгельма Мейстера“, и не приступил даже ко второй ее половине»[363].
Самому Анненкову показалось странным, что именно та прихоть, на которую Пушкин будто бы собирался писать стихи, была забыта, что в 66 сочиненных строках не оказалось даже намека на каприз красавицы. И почтенный биограф прибавил свою интерпретацию казуса с сочинителем:
«Пародия не была в его таланте и часто принимала у него серьезные, вдохновенные звуки, ей не свойственные».
Можно ли согласиться с такой характеристикой Пушкина – блестящего и тонкого мастера пародии?!
Анализ автографа заставляет оспорить само толкование анекдота о клюкве как повода к сочинению мадригала «Кто знает край…».
Единственная известная нам рукопись его представляет собой сложенный пополам полулист почтовой бумаги с вкладышем. На получившейся тетрадке в шесть страниц основной текст мадригала Северной Красавице занимает оборотную сторону 1-го листа и вкладыш – листы 2 и 2 об.
На лицевой стороне листа 1 записано своего рода вступление к мадригалу – картина идиллической «страны искусств и вдохновенья».
Это беловик, превращенный последующей правкой во вторичный черновик.
Лист 3 остался чистым. И лишь на его обороте, над заново перебеленными девятью стихами с первой страницы (строки 7-15) появляется двойной эпиграф:
При сравнении почерка беловика и поправок вновь обнаруживаются разновременные слои, причем эпиграфы относятся к наиболее позднему из них, что подтверждается и их положением в рукописи. Уже это наводит на мысль, что «мотив клюквы» не предшествовал сочинению мадригала, а появился тогда, когда текст, перебеленный и по меньшей мере однажды редактировавшийся автором, представлял собой некое целое.
Действительно, самый ранний – уже беловой – слой рукописи на листах 1 об., 2 и 2 об. дает не вполне обработанное, но, безусловно, доведенное до конца стихотворение. Его последние стихи образуют характерное для Пушкина финальное
По жанру это восторженный мадригал о пребывании Идеальной Красавицы в Италии (но никак не стихи на возвращение ее из «страны апельсинов» в «страну клюквы»).
Предшествующее ему своеобразное вступление повторяет миф Гёте об Италии. Поэтому первый стих прямо начат по-немецки – цитатой из романа Гёте «Годы странствий Вильгельма Мейстера» (той, которая потом переместится в эпиграф):
Похоже, что Пушкин хотел воспользоваться тут общеизвестной «Песенкой Миньоны» в полемических целях – для создания смыслового контрапункта темы, заданной Гёте, и своим сюжетом. Поклонение Италии, по знаменитому призыву девочки-акробатки «Dahin, dahin» («Туда, туда»), в мадригале оборачивается поклонением самих итальянцев некоей Северной Красавице с «небесным взором», которая затмевает Киприду и Мадонну Рафаэля.
Но ничто в мадригале не предвещает тему ее «каприза».
По стилю – преувеличенно-восторженным эпитетам, системе риторических вопросов, некоторой монотонности и статичности в развитии мысли при всей внешней динамике – это стихотворение вовсе не характерно для пушкинской лирики 1827–1828 годов, но типично для эпохи его «южного романтизма». Есть даже лексические совпадения со стихами 1820–1821 годов – «Таврическая звезда» («Редеет облаков…») и особенно «Желание» («Кто видел край…»). Не в то же ли время родилась беловая редакция мадригала?
