Мы оказались в той же части романа в стихах, куда пришла Анна Ахматова, размышляя об отрывке «Когда порой Воспоминанье…». Но привел нас сюда иной путь – от стихотворения «Кто знает край…» со странно не соответствующим ему эпиграфом.
Усомнившись в старых объяснениях этого несоответствия, обнаруживаешь целую систему соответствий – но за пределами мадригала.
Прежде всего: сопоставление Юга и Севера, «Италии златой» и «сумрачной России», которое тщетно искали в мадригале, лежит в основе наброска «Когда порой Воспоминанье…». Не он ли связан каким-то образом с двойным эпиграфом?
В «загадочном отрывке» Ахматову удивила «порывистая обнаженная нетерпимость страдания». Но как обогащается тональность наброска, едва над ним появляется двойной эпиграф! Давний романтический порыв «туда, туда», как, впрочем, и признание в перемене «привычной мечты», окрашиваются горькой самоиронией. В свою очередь, эпиграфы обретают трагическое звучание – и в собственном контексте «отрывка», и в контексте биографии Пушкина, так и не вырвавшегося в «волшебный край».
Напрашивается предположение: весь третий слой правки делался не для завершения мадригала, а для его «демонтажа» – ради нового текста. А двойной эпиграф над перебеленными стихами? Уж не предназначался ли он для «загадочного отрывка», которому (вспомним вероятную гипотезу) из черновика онегинских строф предстояло стать трагической элегией?
Можно даже вообразить такую последовательность работы Пушкина.
Наметив по памяти «итальянские» строки, Пушкин отыскал старый автограф мадригала, поправил в нем нужные стихи, переписал их набело на свободной последней странице вместе с придуманными эпиграфами, а затем, вновь изменяя частности, начал переносить эти стихи в новую рукопись, в которой не оказалось места ни для эпиграфов, ни для пяти строк раннего текста:
Соблазнительно простое решение всех проблем: сводный текст больше не противоречит эпиграфам, не нужно менять видимый порядок строк…
И все же такое предположение представляется необоснованным по нескольким причинам. Самая веская из них – обстоятельство, которое давно должно было насторожить текстологов: во всей лирике Пушкина ни до, ни после 1827 года нет ни одного составного эпиграфа! Публикация мадригала «Кто знает край…» с двойным эпиграфом выглядит абсолютным исключением.
Теперь таким исключением грозит оказаться «Когда порой Воспоминанье…».
Но это произойдет лишь в том случае, если мы согласимся считать набросок черновиком самостоятельного стихотворения.
И этого не произойдет, если мы поместим эпиграфы вместе с «загадочным отрывком» в контекст романа в стихах!
Ведь как раз для «Онегина» типичны составные эпиграфы. В его беловых рукописях намечалась целая система монтажа цитат перед главами романа:
• на титуле автографа первой главы – из Баратынского и философа Бёрка,
• на копии беловика первой главы – из Вяземского и частного письма,
• перед второй главой – каламбурная пара O rus! (из Горация) и
• в автографе третьей главы – из Данте и Мальфилатра,
• в автографе четвертой главы – из Баратынского и Данте,
• в автографе пятой главы – из Петрарки и Жуковского…
Печатая роман, Пушкин сохранил составные эпиграфы только в главах второй и седьмой. Но это не отменяет закономерности в его замысле.
Для какой же главы мог предназначаться двойной эпиграф, записанный на автографе мадригала не позднее осени 1830 года и вряд ли раньше осени 1827 года?
Вспомним историю создания «Евгения Онегина».
Весной 1827 года Пушкин публикует давно сочиненные «одесские» строфы как часть седьмой главы романа. К этому моменту было придумано, а может быть, вчерне написано связующее звено между фабулой романа и лирическим – по сути автобиографическим «отступлением» о южной ссылке Автора. В этой главе Онегину, как в начале первой главы, надлежало отправиться в путь. Но теперь он должен был скакать не из столицы в деревню, а из деревни:
И, видимо, опять, как в первой главе, предстояла встреча Автора и его Героя, но уже не в Петербурге, а на юге. Строфы об одесской жизни Поэта, написанные в Михайловском, явно симметричны созданным в Одессе строфам о юношеской жизни Онегина в северной столице.
Седьмая глава, вообще, должна была «рифмоваться» с первой главой, так как с нее начиналась запланированная Пушкиным вторая часть романа.
Но в какой-то момент бесцельное путешествие Героя (во всяком случае, его начало) вместе с «Одессой» изымаются из седьмой главы. Такие коррективы в плане «Евгения Онегина» отражают серьезные изменения в самом замысле романа. Решение о радикальном пересмотре было окончательно принято летом или осенью 1828 года, так как опубликованная в марте этого года шестая глава еще завершалась обозначением «Конец первой части».
