Известно, что в 1821 году в Кишинёве в одну с Пушкиным масонскую ложу «Овидий» был принят Павел Пестель, республиканские идеи и решительные намерения которого не были для друзей секретом. Пестель тогда работал над документом, который два года спустя под названием «Русская правда» приняло Южное общество как руководство к действию после государственного переворота. Полное название его программы: «Заповедная государственная грамота великого народа российского, служащая заветом для усовершенствования России и содержащая верный наказ как для народа, так и для временного верховного правления,
Даже если предположить, что Пушкин не читал «Русскую правду», – он лично беседовал с Пестелем, о чем записал в кишинёвский дневник 9 апреля 1821 года:
«Утро провел я с Пестелем, умный человек во всем смысле этого слова… Мы с ним имели разговор метафизический, политический, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю…»[391]
Высокая оценка ума и оригинальности не означает согласия. Устрашающие уроки французской революции, видимо, не смущали умного, но доходящего до безнравственности Пестеля. Его политические идеи, в частности его оправдание любой жестокости в подавлении кавказских народов и прочих инородцев «ради блага России», давали наглядное представление о будущих формах правления и последствиях диктаторских полномочий «временного верховного правителя» (как показывает история, Верховные обычно стремятся из временных стать пожизненными).
Не меньшую горечь, чем радикализация российских заговорщиков, вызывали у Пушкина тенденции в новейших освободительных движениях Греции, Италии и Испании. Они поначалу внушали надежду на утверждение идеала Свободы – не только в общественной жизни, но и в сознании людей. Но развитие событий в Европе обескураживало: за лозунгами стала проступать самоупоенность вождей, опиравшихся на слепую пассивность народов, которых «не разбудит чести клич». Реакцией на утрату иллюзий стало, в частности, стихотворение «Свободы сеятель пустынный…», написанное в ноябре 1823 года.
Как известно, первая строка стихотворения – цитата из притчи Христовой – отпочковалась от одной из строф второй главы, где впервые появилась Героиня романа. Ею Пушкин едва не наградил Евгения, решившего облегчить участь своих крепостных: «Ярем он барщины старинной / Оброком легким заменил». Но, вероятно, евангельская ассоциация была сочтена приемлемой для Автора, но чрезмерной для Героя, и стих об Онегине изменился – стало: «В своей глуши мудрец пустынный». А стихотворение, возникшее из строки романа, вошло в сонм окружающих его произведений и набросков.
(Не принижая самостоятельной ценности этих творений, можно было бы назвать их
Вспомним, что роман был начат в 1823 году, при нараставшей оппозиции к царю и к устаревшим порядкам в России. Разные, иногда противоположные тенденции заговорщиков объединялись их убеждением, что переворот необходим «ради величия и процветания Отечества».
Вполне вероятно, что Пушкин уже на ранних этапах развития замысла намечал превращение недавнего космополита Онегина в Патриота, который
В восьмой песне Онегин совершает двойное странствие в поисках Святой Руси – реальное и воображаемое, в своей современности и в истории, от времен Рюрика и Ярослава до еще не завершенного покорения кавказских народов. Пушкин пунктиром обозначил поворотные моменты в истории России – после выхода труда Карамзина они стали, по его свидетельству, темой разговоров в образованном обществе, а в тайных обществах – основанием для обсуждения будущего страны. Странствие Героя завершается неутешительным диагнозом его душевного состояния:
Уехав из «Hotel de Londres, что в Морской» в горячке внезапной (выдуманной) влюбленности, он вернулся в столицу разочарованным – «очень охлажденным» и «насыщенным», то есть сделавшим определенные выводы из увиденного и постигнутого.
