При девятиглавой композиции романа это разочарование могло бы восприниматься как избавление от иллюзорной «влюбленности в Русь» и как прелюдия настоящей любви Онегина к Татьяне. Но Пушкин изымает всю главу «Странствие», заменив ее
Тут дана совсем иная мотивировка каких-то «закадровых» странствий без цели, психологически понятная и сюжетно оправданная: угрызения совести Героя от убийства друга (впервые в сюжете, если не считать короткого содрогания души сразу после трагической дуэли!) и беспросветная скука из-за столь же бесцельного существования.
Не кажется ли странным, что тень Владимира Ленского не беспокоила Онегина в течение всего странствия по России?
Вообще, глава «Странствие» – с ее исторической и современной панорамой России как во впечатлениях Героя, так и в картинах жизни Автора на юге, в Михайловском, на воображаемом северном острове, но без единого упоминания о Татьяне – воспринималась бы в девятиглавой композиции романа как огромное
Вероятно, странствие Онегина было задумано еще до 1825 года, оставлено для двухчастной композиции в 12 главах, и почему-то Пушкин сохранял его в девятиглавой композиции. Он работал над ним вплоть до 1830 года – и вдруг решился изъять из романа, уже попрощавшись последними строфами с ним как с завершенным. Не было ли одной из «причин, важных для автора», то, что мощный смысловой и образный потенциал исторической панорамы России был глубоко связан с более обширным, но уже не осуществимым ранним замыслом? Этот замысел уже не мог быть развит в рамках той любовной фабулы романа, которая определилась после «своевольного» замужества Татьяны. В контексте новой фабулы – не слишком ли настораживающим и даже избыточным мотивом звучат стихи о
Я тщетно искал ответы на вопросы, которые только накапливались по мере чтения обширной литературы о «Евгении Онегине».
Попутно возникали совсем иные контексты – не психологического и не сугубо литературного свойства. Так, Пушкин не только из творений Карамзина и писателей-сентименталистов должен был знать об опасности душевного холода – утраты способности любить. Истоки и следствия этого холода он, скорее всего, знал по предупреждению в 24-й главе Евангелия от Матфея: «И тогда соблазнятся многие; и друг друга будут предавать, и возненавидят друг друга; И многие лжепророки восстанут и прельстят многих; И, по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь…» (Мф. 24:10–12).
Ему могло быть известно и толкование стиха 12 у Иоанна Златоуста: «Умножение беззакония – знак присутствия диавола в мире».
В начале работы над романом, весной 1824 года, Пушкин пишет из Одессы Кюхельбекеру: «…читая Шекспира и Библию, святый дух иногда мне по сердцу, но предпочитаю Гёте и Шекспира. – Ты хочешь знать, что я делаю, – пишу пестрые строфы романтической поэмы – и беру уроки чистого афеизма…»[392]
Противоречия тут, как и в романе, созданы намеренно: «уроки чистого атеизма» глухого философа-англичанина Вольсея соседствуют с
Исходный авторский замысел романа явно выходил за рамки сатиры на легковесность, подражательность, эгоистичность характера «типичного» в своем поколении Евгения Онегина.
Чтобы приблизиться к пониманию этого замысла, следовало заняться «реликтовым излучением» черновых и беловых рукописей – оно исходит из многих мотивов, метафор, стилистических «сигналов» и особенно из текстов, вынутых по каким-то причинам из окончательной композиции романа. Среди последних – целая глава «Странствие», таинственный «Альбом Онегина», завершенные, даже напечатанные в журналах, но в романе обозначенные цифрами строфы. И кладезь загадок и тайн – вчерне записанные стихи.
Рискую представить вниманию читателя постепенно складывавшуюся гипотезу о замысле и некоторые из ее обоснований.
