Этюды об Эйзенштейне и Пушкине полностью

Есть основания предполагать, что Пушкин задумал роман об охлажденном душою и потому беспощадном будущем диктаторе послереволюционной России, которому дал имя Евгений Онегин.

Дал имя, но не дал внешности – в отличие от лаконичных, как рисунки поэта, и точных черт облика других героев: «кудри черные до плеч» Ленского, белокурые локоны и голубые очи Ольги, бледность и черные глаза Татьяны.

Еще Юрий Николаевич Тынянов отметил, что Онегин – неопределенный «знак героя», лишенный какого бы то ни было лица. Облик его определяется лишь костюмами: в Петербурге – «западными» (фрак, жилет), в деревне – «отечественными» (по XXXVIII строфе в черновике второй главы, «Носил он русскую рубашку, / Платок шелковый кушаком, / Армяк татарский нараспашку / И шапку с белым козырьком»).

Эти почти маскарадные наряды обычно понимаются в том же контексте подражательности, что и перечисляемые «маски» Евгения. Меж тем Пушкин, как опытный режиссер, использует стилевые знаки в нарядах как сигналы отхода от костюма du comme il faut: юный Онегин хочет обозначить если не принадлежность, то симпатию к фрондерским веяниям эпохи. Так, широкополая шляпа a la Bolivar (под героя-освободителя Латинской Америки от испанского ига) по-своему готовит замену «ярема барщины старинной оброком легким»: благодаря ей в имениях Онегина крепостной «раб судьбу благословил». А почти пародийный «небарский» русский наряд в деревне обернется в столице внезапным патриотизмом и отправит Евгения в странствие по Руси.

«Безликость» Героя, которую Иван Васильевич Киреевский считал проявлением пустоты Онегина и называл творческой неудачей Пушкина, на самом деле могла быть задумана как маска безликости, в определенный момент истории спадающая с лица. Такая маска – образ поливалентности, переходящей в определенность при соответствующих обстоятельствах: если бы заговор новых якобинцев победил, Герой романа мог обрести черты внешности и характера того, кто после переворота занял бы вакансию Верховного Правителя с диктаторскими полномочиями.

Опасения подобного поворота грядущей революции были сформулированы Пушкиным в элегии «Андрей Шенье»:

Онегин в романе прямо назван убийцей. В строфе XIV седьмой главы влюбленная Татьяна запрещает себе думать о встрече с уехавшим после дуэли Евгением:

В комментариях к роману либо пропускается мотив «убийцы брата своего», либо объясняется тем, что погибший Ленский был женихом Ольги и должен был стать Татьяне свояком (brotherin low).

Меж тем смятенная Героиня видит в Онегине не своего несостоявшегося родича, а человека, на чьей душе лежит каинов грех – убийство брата своего. Мыслями Татьяны Герой уличается в одном из самых страшных человеческих грехов.

Может ли быть прочитан этот мотив как сигнал о вероятности грядущего братоубийства в России, верховодить которым может хладнокровный тиран?

Нам, привыкшим к нынешней фабуле романа, такое предположение кажется в лучшем случае чрезмерным, если не абсурдным. Но ведь в романе – множество предупреждений о надвигающейся грозе и предстоящих жертвах. Автор то и дело намекает на приближение судьбоносных событий в истории России, готовится сам и подготавливает Читателя к каким-то трагедиям, катастрофам, сраженьям.

Вот одна из показательных «странностей» – обращение с двумя строфами в конце пятой главы, после описания двух пиров: фантасмагории в лесном шалаше Онегина (во сне Татьяны) и именин Татьяны в доме Лариных.

В 1833 году Пушкин впервые издает восемь глав как весь текст романа, предназначенный для печати, и опускает в главе пятой две строфы (обозначив их только цифрами XXXVII и XXXVIII), которые в 1828 году уже были напечатаны в отдельном издании четвертой и пятой глав. Что вдруг сделало их опасными – непечатными? Предыдущую строфу XXXVI завершают внешне шутливые стихи: