Этюды об Эйзенштейне и Пушкине полностью

Невольно вспоминается самое начало романа: после циничного и, при всех юмористических обертонах, безжалостного мельмотского внутреннего монолога об умирающем дяде, «молодой повеса» Онегин представлен как «Наследник всех своих родных».

Такое представление Героя, на первый взгляд, ничего зазорного в себе не несет, оно как будто намекает лишь на потенциальное богатство Евгения. Но эта характеристика в определенных обстоятельствах может обернуться метафорой со зловещим смыслом. Так корсиканец Наполеоне Буонапарте – в период революции всего лишь бригадный генерал – стал Императором французов, наследником всех провозвестников, ораторов и вождей Французской республики.

«Столбик с куклою чугунной / Под шляпой с пасмурным челом, / С руками, сжатыми крестом» в кабинете Онегина прямо вводит в сюжет образ Бонапарта – героя эпохи романтизма, самовенчанного узурпатора власти, ввергшего мир в кровопролитные войны. Насколько всерьез поклонялся ему или хотя бы равнялся на него Герой романа?

В сниженном, чуть ли не пародийном подражании Наполеону Татьяна заподозрила Евгения после визитов в его имение:

Эти многократно цитированные стихи обычно представляются как выводы Татьяны, хотя это всего лишь вопросы. Автор как будто соглашается с ней:

Но Автор тут же намекает Читателю на неокончательность этих «разгадок», задавая после вопрошаний Татьяны свой вопрос:

Если вспомнить начало романа, где Пушкин признается, что ценит в Онегине «неподражательную странность», то предположения Татьяны о нем как о пародии окажутся далеки от окончательного приговора.

В стихах, предшествующих этой (XXIV) строфе седьмой главы, возможно, также проступает тень Бонапарта. Она возникает уже всерьез – не в виде куклы чугунной и не сентенцией о возможной пародийности Онегина, а в контексте самых серьезных споров, которые раздирали Европу в начале XIX века. Не только обыватели, но и крупнейшие мыслители эпохи (среди них был и Гёте) колебались тогда между противоположными суждениями о «посланце Судьбы» Наполеоне – буквально в тех же словах:

Согласимся: обобщение «Созданье ада иль небес» кажется чрезмерным для того Онегина, каким мы привыкли его воспринимать на протяжении почти двух веков. Современный читатель волен решить, что эти полюса – клише девичьего сознания, уже отразившиеся в письме Татьяны Онегину:

Однако именно в образе Люцифера или Антихриста многие в конце XVIII и еще долго на протяжении XIX века видели и Робеспьера, и Наполеона. Масштаб и следствия бесчувствия послереволюционных правителей отразились во второй главе романа – в известной характеристике «болезни эпохи»:

Правда, Автор тут оговаривается:

«Уважение вчуже», впрочем, не помешает Онегину хладнокровно убить на дуэли чувствительного друга, которого поначалу он «слушал… с улыбкой».

Предельно холодный, бесчувственный Герой, примкнув к заговору и оказавшись среди победителей, мог в силу случайных обстоятельств обернуться безжалостным Диктатором всея Руси.

Вероятно, еще в начале работы Пушкин, виртуозно владевший симметрией в композиции, мог вообразить (во второй части романа?) ситуацию, «зеркальную» влюбленности юной Татьяны: в обстановке послереволюционного террора в Тиране-Онегине должна была вспыхнуть страсть к повзрослевшей и расцветшей Татьяне.