«Глубоко пониженным, сдержанно негодующим тоном повествуют современники о смуте, какую внесла опричнина в умы, непривычные к таким внутренним потрясениям. Они изображают опричнину как социальную усобицу. Воздвигнул царь, пишут они, крамолу междоусобную, в одном и том же городе одних людей на других напустил, одних опричными назвал, своими собственными учинил, а прочих земщиною наименовал и заповедал своей части другую часть людей насиловать, смерти предавать и домы их грабить. И была туга и ненависть на царя в миру, и кровопролитие, и казни учинились многие. ‹…› Современники не могли уяснить себе этого политического двуличия, но они поняли, что опричнина, выводя крамолу, вводила анархию, оберегая государя, колебала самые основы государства. Направленная против воображаемой крамолы, она подготовляла действительную. ‹…› Такой образ действий царя мог быть следствием не политического расчета, а исказившегося политического понимания»[163].
Эйзенштейн, конечно, понимал, что затеянная Сталиным с помощью книги Виппера реабилитация Ивана IV тоже есть
В течение всего 1941 года эпизод с мнимым отречением Ивана от власти будет дорабатываться, пополняться, сокращаться, уточняться.
Эйзенштейн откажется от кадров выезда царя из Москвы, а чтение дьяком послания Ивана народу перенесет с околицы Москвы на Лобное место у Кремля.
Он несколько раз перепишет сцену споров на Красной площади; подробно распишет, потом ужмет до одной реплики попытку Ефросиньи Старицкой использовать ситуацию и призвать народ к присяге боярскому царю – ее сыну Владимиру… Попробует разработать тему народа, который «за царя, раз он против бояр», для чего включит в перепалку со Старицкими воевавших под Казанью пушкаря Фому и стрельца Ерёму, то есть боярской агитации противопоставит шутовские прибаутки и пересмешки… Потом заменит цветистый народный юмор на краткий аргумент: Иван-де «державу крепил, от татар отчизну спас, без него нельзя», затем отменит и эту реплику… Оставит едва намеченной сцену формирования крестного хода с Пименом Новгородским и Ефросиньей во главе. Но все время остается образный конец эпизода: в снегах на околице Москвы из-за холма хлынет черная конница опричников, затмевая кресты и хоругви, испуганных бояр, растерянное духовенство и покорных простолюдинов.
8 октябре 1941-го, едва устроившись в Алма-Ате, Сергей Михайлович возвращается к сценарию (ему не удалась попытка под предлогом войны и эвакуации Мосфильма избежать постановки фильма о Грозном). В машинописи с пометой «Москва – Алма-Ата, окт. – дек. 1941» еще остается в прежнем варианте единый эпизод: встреча в снегах пешего крестного хода, мчащейся мимо него конницы опричников с царем во главе и вышедшего из саней ошеломленного соловецкого игумена Филиппа[164].
9 ноября Эйзенштейн делает первый эскиз к этому эпизоду[165].
В январе – феврале 1942 года он заново делит сценарий на две серии, но эпизод с отъездом и возвращением Ивана в Кремль опять оказывается в начале второй серии. Сергей Михайлович очень доволен, что первая серия, начавшись сценой отравления боярами Елены Глинской, матери Ивана, завершится клятвой опричников и оплакиванием Анастасии, в чем он признается самому себе в заметке от 6 марта 1942 года:
«Комп[озиция]. Первая серия очень хорошо самозамыкается: от темного пролога к темной клятве и „поцелую в диафрагму“ – поцелую с… покойной Анастасией!»[166]
