Но вдруг юноше дико страшно стало, так как чересчур давно мама не касается его плеча. Неужели она бросила его, оставила на растерзанье невиданного фатума судьбы? И он, от пугающего страха, шаря в воздухе, неаккуратно дрожащей десницей коснулся нечаянно до головки девушки. Он ощутил кончиками пальцев тончайшие лоскуты волосков, мягкие и прочные, а на них словно расположилась бабочка или другое неведомое существо. То были осенние листочки. Но юноша подумал, что это насекомое, которое, насколько ему известно, не кусается, а лишь взмахивает крылышками и летает подобно малой птице. Он сразу вспомнил, как в детстве мама посадила на его ладонь бабочку, но он пожалел ее и перенес бабочку на пальчиках к твердому дереву с грубой бугристой корой. Бабочка, тогда, ощутив свободу, спорхнула на древесный ствол, и больше они никогда не встречались, она, должно быть, вскоре вовсе улетела, ставши полноправно свободной. И потому юноша загорелся идеей даровать и этой бабочке в волосах девушки вольность. Юноша попытался распутать эти тончайшие волосяные сети, высвободить ее, расчесать паутины волос, но видно слишком грубо и рьяно старался. Отчего по этой самой причине, девушка ощутила неприятное посягательство и убрала его руку, подумав, что это видимо ветка дерева под ребяческим натиском ветра взлохмачивает её тщательно уложенную прическу. Она взяла в свою руку его пальчики, они показались ей непохожими на веточки, однако такие же вытянутые, они были мягкими, вовсе не твердыми, они были теплыми и весьма приятными на ощупь.
Совершив неловкий физический контакт, волнение охватило сих молодых людей, ибо никогда в своей жизни они не чувствовали такого притягательного взаимодействия. Прикосновение матери привычно, а руки доктора в гладких врачебных перчатках всегда холодны. Однако именно это немыслимое несказанное ощущение они не смогли ни с чем сравнить.
Ручка девушки почувствовалась юноше теплой, боязливо хрупкой, нежной, отчего он вовсе покорился ее воле. Но бабочку нужно было отпустить. И видимо, поэтому он, вцепившись в руку девушки, повел ее в неизвестное направление. Их пальчики сплелись в любящий не распутанный клубок. По веянию пасмурной осени, по зову многоголосой листвы, на голоса сонных неумолчных духов, они двинулись в непостижимое пространство, ибо мир внешний им был неведом, только в душах своих мыслями они жили.
Они шли и чувствовали, как ласковое тепло словно соединилось в их скрепленных руках, в этом центре единения пульсирует новое сердце новорожденной совместной любви. Взаимной любви. Та благодать переливалась молебственной мелодией ангельского хора, призванного благословить, застенчиво, но возвышенно.
Юноша искал дерево, выставив левую руку вперед, другою дланью он не отпускал свою спутницу. Девушка покорилась его влекущей воле, его властному разумению, его покровительственному замыслу.
И когда ветер подхватил в объятья целую охапку листьев и играючи бросил в путников, только тогда они остановились, поняв, что древо произрастает где-то поблизости. Душевные чувства не обманули их. Рядом высилось дерево с раскидистыми опасливо оголенными ветвями. Но мерное зрелище сцены увядания им сталось неведомым. Они лишь приблизились к плачевному древу, вступив под своеобразный настил из веток. Древесина пахла сыростью и мхом, тем бархатным покрывалом, который на ощупь ощущается ватным. И всё казалось в их душах таким искрящимся, таким несказанно светлым. Отныне той беспросветной тьмы, будто больше никогда не будет. Одиночество потеряло всякую горестную магию, всякую власть над ними. Во всем мире казалось, есть только они, и только их сердца тихо отстукивают парный синхронный ритм. В сей гармонии устремлений, в горячке несвойственных логике свершений, они своевольно отдались любовному ангельскому порыву.
Юноша повернулся к девушке. Нащупал бабочку, созданную из желтоватых листочков, которые столь неуместно запутались в ее волосах. Бабочка словно прижилась в тоненьких прядках, в этих ниточках золота с радужными переливами. Он провел любящей рукой по ее лоснящимся локонам, проследил весь путь грациозных прядок и коснулся до ее плечика, словно то была фарфоровая чашечка. В это время в юноше не пылала страсть, и тяга к познанию не развращала его чресла, им двигало дивное целомудренное восприятие любимой, это единственное что юноша мог сотворить, что мог себе позволить.
Девушка последовала вслед его касаниям, столь неумелым в движении и в произволении наивного содрогания. Она коснулась его ланит, провела пальчиком до колючих щек, скул и подбородка.
