— Стойте! Не смейте влезать на перила! Назад! Вы хотите покончить с собой? Вы — слюнтяй! Вы — трус, гниль! К черту от перил! Отверните морду от воды… Да знаете ли, с чем вы хотите расстаться?.. Знаете ли вы, что такое жизнь? Остановитесь, Гамлет с Остркейского моста! Выслушайте меня. Дорогой! Не надо, вы бледны. У вас серые губы. Жизнь уже еле теплится в вашем теле. Умереть? Когда где-то восходит солнце. Над морями. Где утренний прибой. Где идут голубые волны. Умереть, когда несутся облака. Ветер качает сосны и колышет траву. Набегает рябь на озера. Раскрываются растения. Бегут стада на водопой. «Жить!» — дышит каждое животное. «Жить!» — в бурю цепляется на обрыве скалы сосна. «Жить!» — бьется рыба на берегу. В расплавленной пустыне человек доползает до родника и пьет воду. Вы, мечтающий залить свои легкие вонючей водой реки, рвущийся в смерть, знаете, что такое жизнь?.. Океан воздуха, пронзаемый лучами солнца. Нежность утреннего ветра. Битва человеческой воли, двигающей в необозримое пространство тысячи метров бетона. Пряная земля, которую вздымают лемехами. Стадионы, где несутся бронзовые упругие тела: «Быть первым!» Плоды в садах и виноградниках, покрытые дымкой утренней росы. Полусонная стальная птица, поднимающаяся ввысь. Распахиваемые окна, за которыми лицо в улыбке жмурится от натиска лучей. Белый каскад снега, вздымаемый лыжами. Это день, это ветер, овевающий обнаженное тело, бегущее по траве. Это натиском пробиваемые дороги среди скал: «Вперед!» Рукоятки, включающие станки: «Вперед!» Книга, цветущая переплетом и грядками строк. Босые ноги, ступающие в знойный песок. Холодные брызги воды. Пьянящий запах поля, оглушенного треском кузнечиков. Бой! Когда кровь полыхает и руки выворачивают камни из мостовых. Жизнь — это гудящие паруса и след пены за кормой. Это таяние снегов у ледника и плеск оросительных каналов. Холодок потной спины под порывом ветра. Жизнь — это соленый щебень знойных дорог. Это — руки, собирающие плоды с деревьев, набирающие высоту на самолете, руки, гладящие детскую голову, и руки, всаживающие патрон в ствол. Это — вкус поцелуя губ, на которых солнце и соль моря… И крик ненависти… И крик радости…
— Послушайте, сумасшедший! Я не покончу с собою, но скажите, кто вы?..
— Меня зовут доктор Нафанаил…
— Гец! Мне не нравится библейское имя этого доктора. Сделайте так, чтобы он исчез, — сказал владелец фирмы «Земных Расчетов» своему секретарю.
Приказ своего «босса» г-н Гец выполнил с присущей ему жестокой изобретательностью. Он зашел на актерскую биржу. Там слонялись голодные Гаррики и Кины.
В зале стоял гам кичливых и неискренних голосов. Мрачная жердь, г-н Гец, продралась сквозь патетически жестикулирующую толпу к окошку, где сидел какой-то тип в люстриновых нарукавниках и зеленом козырьке.
— Что прикажете?
— Мне нужно нанять… сорок трагиков, — спокойно и важно сказал Гец.
На актерской бирже поднялась паника. Геца обступила толпа. Они тормошили его. Ощупывали, словно желая убедиться, что это не призрак, а подлинный невероятный работодатель.
Гец был засыпан смерчем вопросов:
— Что за театр?
— Что за пьеса?
— Для пьесы с трудом берут одного трагика… Но сорок?.. Это целый театральный трест…
— На выезд?
— Фрачная пьеса или готическая?
— Классика? Современность?
— Наверно, кино.
— Могу эпизод. Вот, посмотрите кадры. Снимался… Могу массовку… Согласен на любой жанр…
В тощее тело Геца вцепился трагик, он рычал, как лев, и вращал белками:
— Вам нужен первый трагик!
Второй трагик оттолкнул его и старался обольстить Геца своим сиплым и зловещим голосом:
Третий трагик отшатнулся от Геца, словно убедившись, что это призрак, а не заказчик.
