Служащие и швейцар с трудом отогнали ринувшуюся на Геца толпу этих львов театральных джунглей. И отделили из нее сорок заказанных трагиков. Счастливцы робко спрашивали у Геца:
— В провинцию?
— Гастрольная поездка?
Гец медленно отвечал:
— Гастроль здесь, на улице святого Якова.
— Там нет театра.
— Там нет помещения.
— Там будет театр, — жестко сказал Гец.
— Костюмы?
— Лохмотья.
— Роль?
— «Уставшие от жизни».
— Грим?
— Тоска, печаль… Вы обязаны не меньше трех раз в день посещать одного человека. Рыдать, страдать, ныть, выть и просить утешения. Итого сто двадцать мучительных мелодрам в день.
Нанятая на неделю банда околевавших от голода Королей Лиров, Шейлоков, Брутов и Гамлетов ринулась к дому, на котором висела вывеска:
Куарт пришел навестить своего спасителя. В приемной он застал крикливую полусумасшедшую толпу «уставших от жизни», добивавшихся приема у доктора Нафанаила, остервенело ругавшихся из-за очереди.
Когда, улучив момент, он наконец прорвался в кабинет, он увидел высохшего доктора Нафанаила, который, схватив себя за голову, закрыв глаза, метался по комнате и что-то бормотал. Затем вдруг остановился, поглядел на пришедшего большими страдальческими глазами. Рот его искривился судорогою. И доктор Нафанаил истерически крикнул:
— Кто вы? Что вам нужно?.. Зачем?.. А-а-а! Вы пришли за утешением… Вас бросила какая-нибудь потная бабешка… Или вы остались без работы… Так вы думаете, что у Нафанаила склад женщин для покинутых мужчин или бюро заработка… Что вам нужно?.. Что? Что? Что?
— Мне ничего не нужно. Успокойтесь, доктор. Успокойтесь…
— Вас ходят тысячи в день… тысячи… миллионы… биллионы… людей, которые никому не нужны… Беспрерывно в мою комнату вваливают человеческий хлам… Хлам… Хлам…
Он застонал и бросился в соседнюю комнату. Куарт поспешил за ним.
Через секунду из комнаты, куда они исчезли, послышался крик:
— Доктор Нафанаил! Вы с ума сошли… Стойте… Не смейте… Не смей…
Раздался выстрел.
Куарт, пошатываясь, вышел в приемную и хрипло объявил ожидавшей толпе:
— Господа… Доктор Нафанаил, четыре года отговаривавший самоубийц… покончил с собою.
На что один из «уставших от жизни» тихо и цинично произнес:
— Гастроль окончена.
Я ехал скорым в Этборг. Ночью, на перегоне Портик — Сальров, поезд так резко затормозил, что я слетел на пол. Крушение! Бросился к окну. Около насыпи замелькали фонари, освещая мокрые от дождя кусты. Я выбежал на площадку. Спустился на полотно. Меня окутали влажная осенняя ночь и давно забытый запах леса и валежника. Под ногами скрипел мокрый гравий.
Вдалеке, около паровоза по черной слизи ночи ползали светлячки фонарей. Подошедший проводник «успокоил» меня и других разбуженных пассажиров: никакого крушения не было, просто около станции Сальров под поезд бросился человек…
Эта смерть неведомого человека в темноте мокрой осенней ночи меня глубоко опечалила. Я вернулся в вагон и уже не мог уснуть. Через пять минут в Сальрове в мое купе, в котором второе место было свободно, вошел пассажир. Это был длинный человек в дождевом плаще и мокром котелке. Он долго кашлял. Сухо и отвратительно. Проскрипев что-то о бронхите и ужасной осени, снял котелок, стряхнув на пол дождевые капли. Я успел разглядеть его сухое морщинистое лицо, острый нос и черные обвислые усы.
Я был расстроен трагическим случаем, мне хотелось освободиться от чего-то гнетущего — вот почему, хотя мой сосед и показался мне пренеприятным субъектом, я все же заговорил с ним, желая разделить с кем-нибудь то неприятное ощущение, которое вызвало во мне случившееся. Он выслушал меня с каким-то злым огоньком в глазах, изредка неприятно улыбаясь своим кривым ртом.
— Чья-то смерть делает вас скорбным… В таком случае рождение человека должно привести вас в ужас. Подумайте, ему придется переболеть отвратительными болезнями. Ему будут изменять друзья и жены. Он обречен на муки, пытку, тюремное заключение, может быть, электрический стул или топор и наверняка — на унижение и голод. Мертвый должен вызвать радостный вздох. Почти зависть. Так завидуют новобранцы солдату, уходящему из казармы в бессрочный отпуск. Он избавлен от муштры, гауптвахты, козыряния, карцера и распевания патриотических псалмов. Если мы хотим быть ближе к истине, нам следует печалиться о рождениях, с священным трепетом и удивлением взирать на людей, доживших до семидесяти лет и не потерявших рассудка. Но завидовать мы можем только умирающим.
