— Тридцать… нет, двадцать сантиметров — двести стейеров. И стакан крови. Могу. С вами итти?
— Со мной. Операция рано утром. Натощак.
Один хватает уходящего с котелком за руку:
— Ганк! Постой. Брось. Что-нибудь придумаем…
— Пошел к черту! У меня трое детей воют от голода… Идем, котелок, на живодерню!..
Товарищи ушедшего, завидя полица, исчезают в темноте. И еще раз в каштановой аллее ночного бульвара проносится надтреснутый голос:
— Идем, котелок, на живодерню!
Ночь. Ни души. Газовый фонарь освещает фонтан и вздутую, как труп, статую бабы «Плодородие»… Около фонтана бредет растерзанный человек в лохмотьях. Он застывает перед статуей. Жадно глядит на ее «рог изобилия».
Обводит сумасшедшими глазами бульвар и, не замечая сидящего в тени дерева Куарта, шепчет:
— Горы плодов… и никого нет… торговка ушла… Хлеб, дичь… яблоки… лежат горой. Я захлебываюсь слюной… Никого нет. Никто не заметит. Скорей…
Он, как вор, крадется к ногам статуи, и у Куарта бегут мурашки по спине.
— Никого… Боже, как я голоден!.. Вот они… хлеб… колбаса… плоды… А!
Он впился зубами в медные плоды и яства «рога изобилия». Слюнявит их и рычит:
— Черствый, не укусишь… Какое счастье! Я ем! Ем… Вино… Сколько вина!
Он переливает в руках воду из бассейна.
— Скорей! Пока никто не пришел… Как много съестного! Я не знаю, с чего начать…
Он долго грыз, бормотал. Потом, застонав, очевидно — сломав зуб, исчез в темноте…
Ночь, тяжелая как угар, как бред тифозного. Ночь, душная, как черное сукно, которым затыкают вам рот, завязывают глаза, придавила Этландию. Маленькие дома от ужаса перед обрушившейся ночью, задыхаясь, прижались сильнее к земле. Лязгали окнами. Тлели газовыми фонарями. Площадь Победы была пуста. На ней безмолвно, придавив тучной лошадью гранит, развалившись в седле и растопырив огромные стремена, сидел король Энрик Второй.
Вокруг площади, чадя в черную бездну неба, стояли, как свечи, фонари.
Против Энрика Второго и его лошади стоял на посту полицейский сержант Цоп. Он смотрел в медное лицо короля Энрика — хотел быть таким же суровым, таким же мощным, непоколебимым и неподвижным, как статуя. И полицейский сержант Цоп выпячивал грудь и раздвигал ноги, чувствуя свою мощь.
Этландия! Ты можешь спать под черным пологом неба. Полицейский сержант Цоп и Энрик Второй стерегут тебя и твой сон!
По дороге из предместий шагал сутулый, худой человек. Он прошел мимо фонаря, и его тень стала расти… Она достигла пятого этажа. Ветер распахивал полы ее куртки, ставшие огромными, как облака. Эта тень впалой груди и поникшей головы прошла под крышами и ступила на площадь Победы.
Полицейский сержант, подняв голову, увидел ноги колосса, заслонившие статую Энрика. Цоп, запрокинув голову, отшатнулся и увидел где-то недосягаемо высоко, уткнувшееся в черное небо, худое лицо и грудь в лохмотьях.
Облака то окутывали острые скулы, то расступались, то закрывали впавшие глаза.
И сержант Цоп расслышал упавшие оттуда, с высоты, слова:
— Арестуйте меня. Мне негде ночевать…
У полицейского сержанта Цопа волосы встали дыбом. Он не мог найти тюрьму, которая бы вместила глыбу, нависшую над городом.
Над Этландией распростерлась ночь…
«…при раскопке основания портика была обнаружена статуя богини Минервы, покровительницы наук. Статуя тем интересна, что вместо обычного жеста простертой руки, обращенной ладонью вниз (как бы благословляющей), у найденной Минервы Каретузской ладонь обращена кверху, словно она сама просит даяния или жертв…»
В лето 1932 от так называемого р. х. система высшего образования в Этландии приблизилась к идеалу эллинских палестр и академий. Она была вынесена из душных и серых залов на воздух. Правда, юноши эллины тихо гуляли со своими седовласыми учителями по залитым солнцем кипарисовым аллеям, где пахло ароматной смолой, где белели мраморные скамьи, где в философский спор вмешивался звенящий голос искрящихся в лучах капель и струй фонтанов. В этландских палестрах еще не было такого благоухающего пейзажа, но уже и над учителями и над учениками распростерлось небо — то гостеприимное, то озлобленное, менявшее свой цвет и облачные украшения.
Вместо залов, пахнущих затхлостью музеев и пылью мела, вместо стен, покрытых плесенью рутины, наука была выброшена на улицу, где шумели говорливые тротуары, где звенели трамваи, где крутились воронки толпы.
Почти каждая улица представляла собой стройную систему высшего учебного заведения.
