Началось заселение в «Огонек». Турбаза состояла из болезненного на вид одноэтажного здания, вытянутого, как кишка, и нескольких беседок с мангалами. Казалось, что «Огонек» давно потух, но у администрации никак не доходили руки, чтобы переименовать его в «Огарок». Внешне «Огонек» напоминал обыкновенную поликлинику, но внутри все менялось. Стены были обшиты деревом, и вместо плакатов про туберкулез их украшали масляные картины с очень русскими пейзажами.
Первым делом классу показали комнату отдыха, состоявшую из дивана, телевизора и стола для настольного тенниса. Стол располагался между телевизором и диваном, что само по себе автоматически делило досуг либо на просмотр телевизора, либо на игру в настольный теннис. Но, как сказал Гущев, «мы тут не за этим, а за природой».
Затем всем предложили занять комнаты: по четыре человека в каждой. Аня дождалась, пока девочки укомплектуются на основе симпатий, и заселилась туда, где осталось свободное место. Дальше снова пришлось ждать, пока все переругаются из-за кроватей и наконец разложатся. После этого ребята как-то интуитивно стянулись в комнату отдыха, парни освоили диван и подоконники, девочки выстроились скульптурами эпохи воздержания вдоль стен. Гущев вымучивал у администраторши уголь и мангал, Ильич сторожила Гущева и посылала невербальные сигналы администраторше, чтобы та даже не думала претендовать на единственного мужчину.
Аня осталась в своей опустевшей комнате и приоткрыла окно, чтобы вытравить запах спирта. Спирт – медицинский, мамин – она привезла с собой и по заведенной семейной традиции протерла им дверные ручки, оконные ручки, свою тумбочку и подоконник. Сменила казенное белье на домашнее. Вымыла руки. Потом еще раз. Потом еще.
К семи вечера дождь кончился, и умаявшихся собственным бездельем старшеклассников выпустили из деревянного чрева «Огонька» на волю. Гущев выторговал самую дальнюю беседку, утопленную в сосновый лес. Поход сократился до посиделок у костра, чему Аня была только рада. Все долго суетились, искали, на чем сидеть, из чего пить, куда складывать мусор. Самые путные мальчики под надзором географа готовили мясо, менее путные таскали бревна. Были девочки-хозяйки, которые делали все вокруг удобным, были и другие – красивые, которые ничего не делали, но очень много говорили и шутили, их присутствие тоже было всем понятно. Аня привычно не находила себе места ни среди хозяек, ни среди красавиц. Она вообще приехала сюда с Вадиком, чтобы вместе ото всех шарахаться и бродить под высокими черными соснами. Но теперь Аня сама шарахалась от Неустроева, не в силах развидеть свое нелепое будущее рядом с ним.
Когда пришло время рассаживаться у костра, Аня села подальше и от Вадима, и от Ильича. Огонь походил на язык, который тащили щипцами из огромной земляной пасти. Он метался и искрился, сопротивляясь человеческому произволу. Треск костра подхватывали и проводили, как радиостанции, по своим длинным стволам деревья, и где-то в их кронах звук заканчивался эхом. Вокруг огня образовался световой круг, за пределами которого бесновалась почти шаманская темнота.
Ничего этого не замечая, девочки-красавицы беспечно тыкали в костер палочками с зефиром. Парни гоготали и за спинами передавали друг другу бутылку чем-то разведенной газировки. Алексей Александрович достал гитару.
– Вот только я без голоса сегодня, – поглаживая гитару, как женщину, посетовал географ. – Кто может?
Все замолчали. Тогда Гущев повысил ставки:
– За пятерку в четверти.
– Ну, я могу, – неохотно вызвался Неустроев, у которого хорошо шел только один предмет – смерть.
Аня удивилась, но виду не подала. Остальные удивились громче и решительнее. Чувствовалось, что парни собираются закатать Неустроева обратно в одиночную камеру, из которой тот выполз, как только он откроет рот. Вадим не обращал на это внимания, его мало интересовали проявления живых людей. Он был спокоен и немного безучастен, что делало его практически неуязвимым. Гитару он держал не как женщину, а как инструмент и уверенно начал: