Аня слышала, как это «ха!» пугает птиц, будит грудничков, дребезжит по столовской посуде на третьем этаже школы, закладывает кому-то уши, перекрывает клаксоны, прерывает новости по радио, осыпает последнюю листву с и так голых деревьев, наматывается на местное колесо обозрения и утопает где-то-в-далеко-за-городом-озере.
После такого Ане всегда было стыдно поднимать глаза, ей думалось, что из ближайших домов повысовывались люди и пялятся на них, как на сумасшедшую секту. Еще Ане было стыдно, что она только делала вид, что хакает, а сама молчала.
В горле стояла какая-то затычка, не желающая ничего выпускать. Аня давно заметила, что самолеты всегда спокойно влетают, но никогда не вылетают обратно. И неизвестно было, сколько в ней осталось живого места и что будет, когда это место кончится.
Возможно, в способности выпускать негативную энергию и заключался секрет молодости и оптимизма Зверевой. Аня никогда до и никогда после не встречала человека такой шокирующе неунывающей породы. Когда у Зверевой умер муж, она пришла в школу все в том же спортивном костюме, но вместо жиденького пучка волос на голове у нее красовалась белоснежная грива до плеч. Парик был не лучшего качества, то есть по нему было видно, что это именно парик, и на иллюзию чего-то настоящего он не претендовал. Рим-Паловна походила в нем на импортного трансвестита, но никто над ней не смеялся. Она объяснила, что хочет быть в этот день особенно хороша, что это было бы приятно ее мужу. Что именно такая стрижка у нее была, когда они познакомились. Она и правда несла себя в тот день так, будто ей не больше двадцати; волосы у нее густые, до плеч, и судьбоносный мужчина каждый вечер перед сном расчесывает их, думая, как на всю жизнь влюблен.
После этого случая Зверева начала надевать парик по всем праздникам подряд. По парику можно было угадывать и Восьмое марта, и День народного единства, и даже выборы депутатов в Госдуму. Но и тогда, когда смеяться стало можно, все равно никто не смеялся. Зверева носила эти суррогатные волосы как нечто само собой разумеющееся. Казалось, что любая колкость отрикошетит от этого «само собой» и вонзится обратно в шутника. Никто не готов был так рисковать.
Сколько бы они ни кричали на плацу «ха!», Ане это не помогало ни в целом по жизни – перестать все пересчитывать, перекладывать и заклинать, ни в частности на уроке – сдать хотя бы с натяжкой очередной норматив. Нормативы эти спускались откуда-то свыше – Зверева часто ударяла: «Не я это придумала». Нормативы чуть прогибались для девочек и вмертвую стояли для мальчиков. Кроме гендера, нормативы ничего больше не учитывали. И если бы мальчиков и девочек штамповали на заводе, как процессоры, одинаково прошивали и выпускали в жизнь, не было бы никаких вопросов. Но Анин 11 «А» напоминал скорее лабораторию, где оставшиеся за бортом финансирования ученые в полуголодном экстазе наскрещивали что попало с кем попало, получив в результате Аниных одноклассников. Только все это кому-то там свыше было неинтересно, поэтому все девочки сегодня бежали два километра за десять минут, а мальчики три – за двенадцать.
Класс переместился с плаца на стадион. Конец октября моросил дождями. Сейчас в небе тоже что-то мельтешило, но недостаточно убедительно, чтобы отменять физкультуру. Зверева напутствовала бежать ближе к кромке, чтобы не сильно увязнуть в грязи, которую к обеду квалифицированно намесили предыдущие классы. Обе руки Рим-Паловны были заняты секундомерами. Аня каждый раз сожалела, что это всего лишь секундомеры, а не детонатор, способный навсегда стереть с лица земли это место легализованных пыток.
По кромке в итоге никто не бежал, все бежали по центру, брызгая жижей друг в друга. Многие перед забегом скидывали куртки, но Ане такое запрещали дома. Считалось, что вспотевший человек тут же неминуемо заболевает, поэтому Аня потела внутри своего болоньевого парника. И все равно потом те, кто бегал без куртки, были живы-здоровы, а Аня недомогала следующие несколько дней.
Первую минуту класс бежал кучей, но на втором круге начиналось социальное расслоение на звезд и аутсайдеров. Когда-то давно Аня еще пыталась из себя что-то выжать, как-то обхитрить свой хилый организм и вырваться вперед. Сейчас, за год до выпускного, Аня в абсолютном смирении плелась в самом конце, и единственное, что могло придать ей ускорения, – это стая бездомных собак, которая частенько появлялась из ниоткуда и, видимо, чувствовала себя обязанной к кому-нибудь привязаться. Аня собак боялась еще с детства, после того как на нее покусилась соседская овчарка. Дело обошлось испугом, но сосед долго после расшаркивался перед Аниной мамой: заносил какие-то помидоры в банке, какие-то консервы, какие-то дошираки.