Девочки-красавицы подорвались на мине любимой песни и заглушили собой любые другие звуки. Даже Ильич будто бы против воли начала подпевать и с особым вожделением посмотрела на Гущева. Географ этого внимания не заметил. Он вообще выглядел человеком, очень далеким от плотской любви. При этом любовь как таковая была ему не чужда: надо было видеть, с какой нежностью он штопает хотя бы тот же походный рюкзак. Аня вдруг представила, как бывшая Гущева жена душит его вот этим неизбывным: «Ты на мне женился или на своих походах? Вечерами тебя нет – ты в школе, по праздникам и выходным тебя нет – ты в дендропарке, или на экскурсии, или уже на забеге. И все это за копейки, а чаще – попросту бесплатно. А как мне подруги-дуры завидовали: какой спортивный мужчина достался! Да какой ты мужчина? Ты – географ, и больше никто!» Географ ни словом ей не перечит: слишком понимает ее боль, но ничегошеньки не может изменить в себе, чтобы эту женину боль утешить. Это не дендропарки разлучают его с женой, это жена разлучает его с дендропарками. Но ей же так прямо не скажешь. Обидится – да, поймет – едва ли. Он и сам-то себя не понимает. Ну зачем ему все это сырое, холодное, аскетичное, когда есть домашнее, теплое и удобное? В молодости ему говорили, что он это перерастет, а он не перерос, он – врос. В свои почти сорок неугодным псом перебрался жить в школьную конуру. И стало ему так хорошо, что никакая женщина этого уже не исправит.
Аня отводит взгляд. Аня радуется, что это не она сегодня любит. Что это все не про нее. Что если бы она любила, то смотрела бы так же, как Ильич на Гущева. Но она так не смотрит, а значит, не будет горе-стихов, Святой Анны и глупой встречи спустя десять лет.
Анин одиннадцатый «А» шумно стоял на плацу за школой, с той ее стороны, где не чинили выбитые окна, не штукатурили и не красили. Эта школьная часть – задник – напоминала расчехленную ко сну женщину лет сорока. Женщину, которая смертельно устала от того, что ее мужа все всегда устраивает, а детей, наоборот, не устраивает ничего, от своей работы в бабском коллективе, где, по словам мамы, все наезжают друг на друга менструальными циклами, и от того еще, что до зарплаты всегда приходится дотягивать, дорезинивать, довыкручиваться. И вот эта женщина курит на кухне в форточку. Ночнушка – хэбэшка, купленная в переходе, лицо заляпано тенями деревьев из окна и не-последними-морщинами. Курит и даже не собирается становиться снова красивой, не арендует такие мысли ни посуточно, ни тем более на долгий срок. По ней видно, что ничего не изменится. К лучшему – понятно, что нет. Но и к худшему тоже. И это еще страшнее.
Школа прячет эту женщину с тыльной стороны, подальше от случайных прохожих. Придешь сюда через десять лет, завернешь за угол, и пощечиной прилетит в тебя октябрь, где тебе семнадцать и ты стоишь на плацу, начинается урок физкультуры, нужно бежать норматив, который ты не сдашь.
Зверева Римма Павловна произносилась всеми в школе как Рим-Паловна. Это была высокая, высушенная до сухожилий старушка. Все привыкли, что старушки гнутся к земле, усаживаются в размерах, как после стирки в машинке, но Рим-Паловна была прямая и высокая. Возраст – где-то за семьдесят – не брал ее ни снаружи, ни изнутри. Она щеголяла всегда в одном и том же спортивном костюме алого цвета, как кровь из разбитого носа. Яркая, звонкая, прыткая. Девочка, которая так и не поверила, что люди взрослеют и опустошаются, а потом стареют и умолкают. Звереву было слышно на два школьных пролета вверх, а сейчас, на плацу, ее голос вообще расходился эхом во все существующие измерения.
– Невозможно сделать тело здоровым, если в этом самом теле сидит нездоровый дух. А это что такое? Наши сомнения – раз, обиды – два, плохие мысли – три. Подтянитесь мне на этой перекладине хоть сто раз подряд, это не сделает из вас здорового человека. Метеора – да, человека – нет. Человек начинается с боевого духа, а не с мышц, – лихо выступала Рим-Паловна.
Ане казалось, что Зверева стоит на трибуне. И это не просто физкультура, а посвящение в пионеры. И чем ближе Рим-Паловна подбиралась к самой важной части урока, тем чаще Аня оглядывалась посмотреть, как на все это реагируют случайные прохожие – обычно мамочки с колясками, которые срезали путь через плац. Но никто не останавливался, не засматривался и даже не поворачивал головы в их сторону. Все шли, упакованные в капюшоны, нагруженные делами и, судя по всему, нездоровые.
– А теперь повторяем за мной! – скомандовала Рим-Паловна. – Собираем всю негативную энергию в кулак и выбрасываем.
Выбрасывать нужно было обязательно с сильным грудным «ха!». Класс поднял двадцать кулаков над головой, и в следующую секунду эти руки рухнули, швыряя в асфальт сомнения, обиды и плохие мысли. Радиоактивно мощное в своем многоголосии «ха!» зазвенело в перебитых школьных стеклах.