Чумазые, худые ребрами-наружу псы вынюхивали Анин страх и изо всего скопища теплокровных одиннадцатиклассников бежали именно за ней, то скалясь, то виляя хвостами, как давшие деру из психушки пациенты. Все внутри Ани замирало, как будто ее органы помещались теперь не в болоньевый парник, а в морозильную камеру, и только в ноги непрерывно поступал адреналин, заставляя обгонять собственные возможности.
Зверева дожидалась, когда собаки дотрусят до нее, и с криками: «Опа! Опа! Опа!» – бросала им палку. Собаки-аутисты быстро переключались на корягу, а там еще на что-то и исчезали прочь, как беспокойные души загнанных до смерти на этом стадионе Ань.
Лишенный собачьего визга и беспорядка стадион как будто сдувался, становился еще скучнее себя изначального. Хотя ну куда уж скучнее? Последние полкруга Аня откровенно шла, по щиколотку утопая в коричневой слизи, словно пробираясь сквозь отрыжку огромного грустного существа. Это существо пряталось за близлежащими пятиэтажками, а угадать его можно было по серой тени, которую оно бросало на все вокруг. Тень была именно серая. В отличие от обычной тени, она не делала предметы темнее, она просто стирала любые краски. Даже вкопанные шины и турники казались черно-белыми, хотя были покрашены летом в сине-желтую попугайщину. Последняя трава на футбольном поле тоже была обесцвечена, и только понатыканные по периметру березы были все такими же никакими, как и вчера, и год назад.
Весь класс, кроме троих: Ани, мальчика-астматика и изумительно толстой девочки, уже финишировал. Зверева ревела в свисток и орала, чтобы отставшие поднажали. Как и собакам, Рим-Паловна кричала им: «Опа! Опа! Опа!» При всем желании поджимать Ане было уже нечем. Она ощущала спиной, как за ней противно близко плетется плохо растущий Димка. Особенность Димки заключалась в том, что он был ниже всех парней, но при этом носил самые забористые усы, видимо компенсируя так недовешенную мужественность. Аня слышала, как Димка позади нее пшикает в себя ингалятором и дышит как-то икая. Зверева давно добивалась от Димки справки, но тот свою астму отрицал и справку не нес. Аня видела про Димку наперед, как тот долго будет маяться в одиночестве, отвергаемый женщинами за недорослость, пока не встретит зашуганную девчонку. Та присосется к нему, потому что он будет казаться маленьким и безобидным, совсем не похожим на ее отца-тирана. Но судьба-злодейка сделает оборот вокруг оси. Димка начнет вымещать на жене все свои школьные обиды и самоутверждаться за ее счет. Жена немного удивится, но почувствует себя дома, совсем как при отце, и это страшно домашнее чувство окажется сильнее всего на свете. Так что жить они будут долго и несчастливо.
Дальше Димки плелась Нелюбина, про которую все было тоже понятно заранее. Над Нелюбиной парни посмеивались, что она весит как бетономешалка, передвигается как бетономешалка, переваривает как бетономешалка. В школе она все время ела и еще не научилась сидеть на диетах. На диетах она научится сидеть через пару лет. Тогда же в ее жизнь придет страдание сначала от голода, потом от переедания. Психолог скажет ей, что она такая большая, потому что мама в детстве ее совсем не замечала, и, чтобы стать видимой, Нелюбина растолстела. Это сильно расстроит, но совсем не поможет. Потом Нелюбина начнет худеть ради мужиков, но не научится ради себя. Вес будет возвращаться, а мужики – уходить. Суетливая подруга станет советовать ей чудо-шунтирование, потом чудо-уколы, потом чудо-массажи. Нелюбина всему будет не доверять и все не любить, но в первую очередь – себя. В пятьдесят суетливая подруга организует похороны.
Втроем они пересекли финишную прямую. Дождь моросил по-прежнему. Про себя Аня решила вообще не думать.
Аня одевалась на рынке, а где еще можно было одеваться, она не знала. Рынок находился в самом центре города, как и полагается жизненно важному органу. Желудку, например. Одних он кормил, других – обувал, третьих – согревал. В общем, всем и каждому рынок был зачем-то нужен. Сегодня он нужен был Аниным родителям, чтобы упаковать Аню в пуховик-на-который-можно-положиться. Старую Анину куртку мама считала легкомысленной. Если бы эта куртка была не вещью, а, скажем, родственницей, ее наверняка избегали бы звать на общие застолья, приписывали бы ей беспорядочные половые связи и нет-нет да называли бы за глаза прошмандовкой. Все эти оскорбления куртка заслужила своей короткостью. Эта куртка рано или поздно должна была отморозить Ане яичники и лишить славный род Тарасовых продолжения, чего Анина мама допустить не могла.
Сама Аня в таких подлых вещах куртку не подозревала, но спорить с мамой было бесполезно. На стороне мамы было медицинское образование, на стороне Ани – только терпимость. К тому же Аня сама не знала, во что она хочет одеваться, точнее, подозревала, что в Киров таких вещей не завозят, а за те, что в Киров все же завозили, ругаться с мамой не было никакого резона.