Блин, блин, блин. Зачем это говорить? Висят же часы! Кому надо – сам посмотрит. Так. Снова. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. Как же душно! Мы тут все задохнемся. Сказать им, чтобы открыли окна? Потом. Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать. Двадцать один. Двадцать два. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять. Двадцать шесть. Вся мокрая. Может, даже пахнет потом. Надо меньше шевелиться. Прижать руки. Вот так. Двадцать семь. Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать. Тридцать один. Тридцать два. Тридцать три. Такими темпами я не успею даже блок А. Тридцать четыре. Тридцать пять. Так мне и надо. Провалю все экзамены. Останусь в Кирове навсегда. Тридцать шесть. Тридцать семь. Тридцать восемь. Тридцать девять. Сорок. Сорок один. Немного осталось. Дышать вообще нечем. Камера пыток какая-то, как в бане. Еще в висках давит. Попросить бы таблетку. Но мама против таблеток. Даже валерьянку не дает, говорит, неизвестно, как повлияет на умственные способности. Сорок два. Сорок три. Сорок четыре. Сорок пять. Сорок шесть. Сорок семь. Сорок восемь. Сорок девять. Пятьдесят. Пятьдесят один. Даже спина вся липкая. От меня точно пахнет. Воняет уже на весь класс. Пятьдесят два. Пятьдесят три. Пятьдесят четыре. Пятьдесят пять. Пятьдесят шесть. Пятьдесят семь. Под конец всегда сложно. Язык начинает заплетаться. Череп надувается, в висках звонок, как на перемену. Но это не перемена. До перемены рано. Это просто звенит. Только у меня звенит. Пятьдесят восемь. Пятьдесят девять. Шестьдесят. С шипящими хоть вешайся. Постоянно спотыкаешься. Даже про себя. Шестьдесят один. Шестьдесят два. Шестьдесят три. Шестьдесят четыре.
Теперь все в порядке. С мамой все в порядке, с папой – в порядке, с Вадиком и Аминой – тоже. Родители там где-то, на своих работах. И им ничего не угрожает. Мама ждет, когда можно будет позвонить Ане, узнать, как экзамен. Поглядывает на часы. Папа опомнится ближе к вечеру: «Сегодня математика? Я-то думал, завтра… Ну и как?» Вадик сидит сзади. Шумно дышит. Хочет поскорее отделаться. Ему на эти бумажки все равно, про себя скажет – нормально. Потом спросит: «А ты че, как?» Не равнодушно спросит, с участием. Связь хоть и распутывается, но еще держит крепко, еще магнитит.
– Думала, задохнусь в этом парильнике, – говорит Аня.
– Да ну брось, окно же открыто было, мне в шею надуло, – жалуется Неустроев.
– А я вспотела.
– Может, от волнения?
– Может, – пожимает плечами Аня.
И они идут тереться плечами по Горького, сворачивают на Воровского, проходят мимо кинотеатра «Колизей», берут там попкорн. Не к фильму, просто так.
– Мама говорит, от попкорна развивается альцгеймер, – хрустит Аня. – Там что-то не то с пальмовым маслом.
– Вот бы мне в психушке попался чел с альцгеймером, – мычит Вадим.
И они сонливо плетутся дальше. Скатываются по Октябрьскому проспекту вниз.
– Вон там, за деревьями, в областной больнице работает мама, – Аня указывает через дорогу налево.
– Везет ей.
– Она так не считает.
– Может, конечно, это не так круто, как в психушке. Там же все больные – здоровые. Ну, на голову здоровые. А это уже неинтересно, это утомительно.
– По рассказам мамы, здоровых на голову там тоже немного.
Они спускаются до парка имени Кирова. Глазеют на цветущий пруд, на женщину с коляской, кормящую жирных уток хлебом. Утки такие холеные и зажравшиеся, что уже подплывают через раз.
– Не стыдно вам хлебом кидаться? – журит дед с палочкой. – Совсем чокнулись. Бездомным бы отдали.
– Давайте я вам хлеб куплю? – теряется женщина с коляской.
– Подавись ты своим хлебом. Мне чужого не надо. Я и сам себе купить могу. Хамка! – кричит дед и тукает дальше своей палочкой.
Аня с Вадиком прыскают и идут вглубь парка. Летом можно гулять долго, вольготно: не нужно переживать, что Вадик одубеет в своей куртке-промокашке. Упираются в парк аттракционов. Там даже днем катают. В основном, конечно, малышню на «Ветерке» и «Паровозике». У каждого аттракциона свой владыка, обычно долговязый парень с очень надутым видом. Мама говорит про таких «пальцы веером», хотя пальцы веером никогда не бывают, разве что совсем не повезет. Парень всем существом своим безмолвно орет в тебя: «Так-то у меня большие планы на жизнь, а это просто халтурка. Да что я вообще перед тобой оправдываюсь? Ты сам-то себя в зеркало видел? Думаешь, крутой, а я твоя обслуга? Сам ты моя обслуга, понял? Ща я тебя катапультирую!» И катапультирует в небо на колесе обозрения.
Это колесо, его верхнюю точку, Аня каждый день видит из окна школы, а теперь – изнутри. Они с Вадимом поднимаются в скрипучей люльке, облезло-красной, как заветренный чупа-чупс. Какие-то тросы царапают крышу. Люлька страшно покачивается от каждого толчка вверх и как будто ойкает. За безопасность в кабине отвечает жалкая цепочка, а так – прыгай не хочу.