– Ну-ну, не стоит делать вид, что так уж расстроена. Ты далеко не невинная девица, понимаешь, что к чему. И я хороший любовник, будь ты чуточку посговорчивей, и сама бы заметила. Рыжая же тебе хвасталась? Наверняка хвасталась. Вы, телки, вечно трещите о таком. Какие же у нее были буфера, не в пример твоим! – мечтательно произнес он, чуть ли не причмокивая, а потом резким тоном спросил: – Что она тебе про меня говорила?
Я приподняла голову: невероятно, но он на полном серьезе рассчитывал на ответ. Эта мразь действительно ждала от меня подтверждения тому, что случайная любовница когда-то расхваливала его мужскую мощь. Что-то непокорное в моей душе подняло голову, бунтующее и бесстрашное, позволило наплевать на осторожность, ответить едко и презрительно фразой, подаренной мне Роуз в один из самых прекрасных и безрассудных наших дней:
– Энни смеялась, что у тебя маленький член.
– Сука! – его красивое лицо исказилось, он сделал шаг и замахнулся, намереваясь ударить, но в последний момент передумал. Сплюнув, пробормотал грязное ругательство, развернулся и вышел вон.
Я лежала, баюкая себя, расползаясь во времени, сконцентрировав пустой взгляд на платье, перекинутом через спинку стула. Поленилась повесить в шкаф, бросила так. Мысли наплывали и путались, тревожно наслаиваясь оборванными словами. Желтое пятно наряда маячило на периферии зрения, раздражая и выматывая, словно что-то пыталось мне сообщить. Словно обвиняло. Ты жалкая. Грязная. Ты сама виновата. Ты не должна была открывать дверь. Ехать сюда. Знакомиться с Майком.
Майк.
Он скоро вернется.
Я поднялась, убрала платье на место. В ванной комнате наклонилась над фаянсовой белизной унитаза и меня вывернуло горечью и желчью. После я долго стирала с кожи жесткой мочалкой едкий, тошнотворный запах животного мускуса и хвойного одеколона, но все равно чувствовала его, как будто он впитался в рот и пальцы. Грубое волокно уже причиняло боль, и тело покраснело, но я продолжала раздирать, пока не зашлась в рыданиях. Свернувшись на дне ванной, я тряслась без слез, в какой-то дикой судороге отчаяния и унижения, и вода не смывала ничего. Ничего не исправить. Осознание неотвратимости произошедшего высушило меня, закутало в необходимый холод равнодушия. Какой-то чужой, уверенный голос ровно и размеренно забивал гвозди в мечущееся сознание:
«Хватит лить слезы, дура, ты сама во всем виновата. Не смогла толком ни закричать, ни отбиться. Ничего страшного не произошло: ты не избита, тебе не больно, ты не пугливая девственница. Это просто секс, всего лишь плохой секс, бывало и хуже. Ты в порядке, ты не сходишь с ума и сможешь с этим справиться. Ты просто забудешь эту ночь, как будто ее не было. Ты скажешь себе, что ничего не было, ничего такого, что могло бы сломать тебе жизнь, ты не из тез нежных созданий, которые ломаются от неосторожного прикосновения. Ты сильная. В тебе есть стержень. Скажи себе, что ты справишься.»
Плотная вязь слов опутывала, не оставляя ни малейшей бреши, ни малейшей лазейки для боли, слез, вины и ужаса, от которого перехватывало горло. Скоро я почувствовала, что броня соткалась окончательно, и отражение в зеркале подтвердило это. Мое лицо было гладким и ровным, в глазах не отображалось ничего. Я улыбнулась и увидела оскал. Я тренировалась, пока результат меня не удовлетворил. Через несколько часов, сияя естественной и счастливой усмешкой, я сказала себе:
– У меня все хорошо, – и легла в постель.
Майк пришел под утро, пьяный и тяжелый. Я сделала вид, что сплю. Раздевшись, он завалился рядом, сгреб меня громадной ручищей, подтягивая к своему горячему животу. Я застыла, заставляя себя не дергаться, не вскакивать, не убегать. Его член настойчиво упирался мне в зад. Я не реагировала, надеясь, что Майк отстанет, не дождавшись отклика, но видимо, его кровь гнала хмель и ему требовалась разрядка. Он стал жадно целовать шею, спускаясь по позвонкам ниже, одна его рука мяла грудь, вторая скользнула между ног, стала дразнить, упрашивать.
– Не надо, – шепнула я, стараясь чтобы голос казался сонным, но он только усилил напор:
– Я ужасно тебя хочу.
Мое тело жило само по себе, я не ощущала его, не чувствовала желания, но видимо, Майка наконец все устроило и он, удобно пристроив меня у себя между бедер, вошел. Я прикусила губу, чтобы не кричать и мысленно повторяла мантру «все хорошо, это Майк, я его люблю, скоро все закончится», но где-то на обочине сознания в мой глухой панцирь билась ярость: «это ты виноват, все из-за тебя, как ты мог меня не спасти, как ты мог не успеть, я никогда тебя не прощу». Происходящее казалось продолжением насилия, бесцеремонным нарушением границ. После этой поездки я начну всеми силами избегать близости – но тогда я не могла оттолкнуть его, просто не находила в себе храбрости и решимости, и до крови прикусывала язык, задыхаясь в безмолвных всхлипах, заставляла себя перетерпеть, не выть.
Я так и не сказала Майку, что произошло.
