Впоследствии, вспоминая о Сталинабаде, Евгений Львович жалел, что жил там, как на пересадочной станции, что не успел познакомиться ближе с городом и окружающей природой. «При внешней веселости, уживчивости и укладистости я встревожен, всегда у меня душа болит, – писал он о себе того времени в дневнике. – Страдаю внутренней гемофилией. То, что для других царапина, меня истощает, отчего я и осторожен, стараясь ладить, уладить. Таков я был и в Сталинабаде. И не рассмотрел я в тумане и тревоге новую страну, не побывал в горах… Это – новый мир, новая жизнь, надо было постараться понять – но как? Хлопотно… Два таджика на коврике под чинарой пьют зеленый чай, степенно разговаривают, умышленно не обращают внимания на городскую суету вокруг. Они носят свой мир с собой. Может быть, и не слишком богатый, но свой, упрямый… А верблюды, те и город не считают достойным внимания, “проходят из пустыни в пустыню”, как сказала в Ташкенте Ахматова. Впереди ослик, а за ним эти надменные рослые существа. Вот и пойми, что за мир окружал меня с конца июля 1943 года».
Вскоре с огромной скоростью стали распространяться известия об успехе «Дракона». Уже 16 января Шварцам написала Алла Борозина, жена кинорежиссера Владимира Легошина: «Дорогие мои! Поздравляю вас с ослепительным успехом пьесы и радуюсь за вас ужасно! Хоть я и думала, что так всё и будет, но побаивалась всяких неожиданностей. Теперь всё в порядке и можно полным голосом вопить от восторга. Муж моей приятельницы (у которых я остановилась), композитор Кабалевский, спросил у своего приятеля Храпченко[80] (да, да, того самого) экземпляр пьесы, тот обещал. И всё не могут ее вырвать у жадных читателей. Да что Кабалевский! Володя до сих пор не прочитал пьесы, а он был у Акимова пять раз с просьбой хоть на один день дать “Дракона” <…> Кстати, Кабалевский мечтает делать комическую оперу по “Дракону”. Володя давал ему читать первый акт, а я рассказывала сюжет и некоторые фразы второго и третьего. Теперь уж пойдут паломники и в кино, и оперы и балеты, и цирковые пантомимы. Будете богаты и знатны, и с удивлением вспоминать сталинабадскую грязь…»
Через неделю Акимов телеграфировал из Москвы: «Пьеса блестяще принята <в> комитете. Возможны небольшие поправки. Горячо поздравляю = Акимов». Действительно, Комитет по делам искусств при Совнаркоме СССР и Главрепертком (который одобрил пьесу без поправок), а также многие деятели искусства того времени приняли пьесу с восторгом, а столичные театры (Театр имени Вахтангова, Камерный театр, Театр имени Моссовета, Московский театр драмы) выразили немедленную готовность к работе над постановкой «Дракона» вслед за Театром комедии.
Тем временем в Сталинабаде сразу после возвращения Акимова из Москвы в начале марта начались репетиции «Дракона». На этот раз споры и разногласия между Акимовым и Шварцем были непрерывными. «На счастье, – вспоминал Николай Павлович, – наши личные отношения сложились так, что подвергаться нажимам с моей стороны у него вошло уже в привычку».
Свое видение постановки «Дракона» на сцене и способ взаимодействия автора и режиссера в процессе работы Шварц предпочел изложить в своем большом письме к Акимову:
«Дорогой Николай Павлович! <…> Должен признаться, что настоящих оснований для толкования противоположных мнений, для споров и плодотворной полемики у меня еще маловато. Чтобы изложить с достаточной убедительностью первый пункт настоящего послания, я должен предвидеть некоторые опасности. Вообразите их. Темпы работы над “Драконом” таковы, что лучше заранее, еще до появления опасности, принять против них кое-какие меры, что сэкономит время.
Итак, первая опасность – это иногда невольно возникающее у постановщика чувство раздражения против трудностей пьесы. <…> Трудности пьесы могут вдохновлять и могут и раздражать, особенно человека столь страстного, нетерпеливого, как Вы. Как только появляется чувство раздражения – так возникает желание не преодолеть трудности, а либо обойти, либо уничтожить их. В преодолении трудности – секрет успеха. В обходе и уничтожении можно проявить много настоящего творческого воображения, выдумки, ума, но и спектакль, и пьеса, как правило, на этом проигрывают. <…> Тут вы меня с полным правом можете спросить, ехидно улыбаясь: вы что же, батюшка, считаете свою пьесу явлением природы? Стихийным бедствием, так сказать?
