Это письмо показывает, насколько чуток был Евгений Львович даже к оттенкам интонаций своих героев на сцене, насколько щепетилен даже в отношении цветов с их особыми свойствами в волшебной стране. Казалось бы, автор закончил работу над произведением, вложил в него свою душу и передает бразды правления режиссеру. Но нет, он снова и снова проживает всё действие пьесы вместе с актерами, он особенно внимателен к передаче чудес посредством эффектов сцены и актерского мастерства… Он продолжает находиться в эпицентре событий, а потому продолжает диалог с режиссером.
Работу над пьесой Шварц начал в тот момент, когда советское правительство пыталось сохранить мир с гитлеровской Германией, а потому открытое выступление со сцены против фашизма было затруднительным. Поэтому в отвратительном образе Дракона, принимавшего разные обличья, был показан фашизм как явление. Позднее, в момент постановки, «Дракон» был назван антифашистской пьесой, и недаром сам Дракон заявляет в пьесе, что в его жилах течет «кровь мертвых гуннов». В разговорах Шварц пояснял, что три головы ящера – это Гитлер, Геббельс и Риббентроп.
В начале февраля 1944 года Всесоюзному управлению по охране авторских прав было дано разрешение напечатать пьесу, в двадцатых числах того же месяца она была подписана к печати и вскоре вышла под рубрикой «антифашистская пьеса», причем тираж в 500 экземпляров был небывалым для подобного рода изданий.
Однако буквально через месяц, 25 марта, в газете «Литература и искусство» была опубликована рецензия писателя Сергея Бородина под названием «Вредная сказка». (Стоит заметить, что несколькими годами раньше у Бородина случился конфликт с его соседом Осипом Мандельштамом, который, по мнению историков, прямо или косвенно послужил поводом для ареста поэта.) В своей рецензии Бородин писал о том, что в пьесе Шварца «сквозь сказочную вуаль и традиционность образов протаскивается вредная, антиисторическая и антинародная, обывательская точка зрения на современность», что народ в пьесе показан в виде «безнадежно искалеченных, пассивных, эгоистических обывателей», что «мораль этой сказки, ее “намек”, заключается в том, что незачем, мол, бороться с Драконом – на его место сядут другие драконы, помельче; да и народ не стоит того, чтобы ради него копья ломать, да и рыцарь борется только потому, что не знает всей низости людей, ради которых борется». «Дракон» был назван «пасквилем на героическую освободительную борьбу народа с гитлеризмом», и удар этот был неожиданным для Шварца на фоне множества прозвучавших в адрес пьесы похвал.
Трудно сказать, была ли статья заказной, или Бородин писал ее «по зову сердца», но сути это не меняет. Определенно в этой связи можно сказать лишь одно – то, что мировоззрение семьи Шарлеманя и большинства горожан, свойственное им чувство невозможности борьбы с насилием, готовность оправдать то, что оправдать невозможно, было воспринято, пережито и выстрадано целым поколением ровесников Шварца.
В начале апреля писатель получил письмо от Леонида Малюгина, который горячо поддержал друга: «Дорогой Евгений Львович! <…> Прочитав сочинение литературного вышибалы Бородина, я сразу же захотел написать Вам сочувственное письмо. <…> Но пес с ним – Бородины приходят и уходят, искусство продолжается (если только, конечно, не стоит на месте). Интересно другое. Вчера получил посылку из Москвы, из отдела распространения, и в ней среди всякой дребедени была обнаружена ваша вредная сказка. Сами понимаете, что я немедленно отложил в сторону руководство театром (Рудник уже три недели в Москве) и уселся читать, заранее смакуя удовольствие от предстоящего чтения.
Что я могу вам сказать? Талантливо, умно и грандиозно. Ваша пьеса принадлежит к тем редким очень-очень работам в наше время, когда читаешь и думаешь – бог мой, как мало, уже кончается… Всё это напоминает легкую беседу, где шутя, вполголоса, говорятся очень важные и значительные вещи. Это злая и грустная вещь – в ней раз в 8 больше злости и грусти, чем в других ваших пьесах. Люди настолько сжились с бедой, с разбоем и произволом, с несправедливостью, что их ничто не может удивить и расстроить, – даже известие о собственной смерти. Это просто здорово, когда Эльза говорит – возьмите еще масла, прошу вас – во время рассказа о злодеяниях Дракона. Уже не остается никаких надежд на исправление граждан, – они отравлены подлостью и враньем. <…>
Недавно я снова читал “Одну ночь”. В нашей театральной студии мы делаем отрывки из III акта, сцену с ребятами – очень это восхитительно даже в таком исполнении. А потом я собираюсь дать им отрывки из “Далекого края”.
Пишите мне, дорогой. Ваши письма значительно скрасили мою не слишком разнообразную жизнь. Обнимаю вас. Малюгин».
