Первым выступающим был маститый драматург Николай Погодин. Он сказал, что еще при чтении первого варианта пьесы отметил «все формальные литературные достоинства вещи», назвал ее «драматургически интересной», после чего перешел в наступление: «Но аллегорическая форма – это мстительная форма. В наше время с его острыми политическими моментами у каждого, в зависимости от темперамента, способностей и умонастроения, она может будить и вызывать различные ассоциации и толкования. <…> И я не понимал, кому адресовано это произведение… И я не знаю, чему оно меня учило. <…> Что эта пьеса талантлива – чего же тут говорить. Это здорово, местами это просто блестяще. Но есть какие-то… вещи, которые вызывают ассоциации, может быть ненужные. Государство есть государство, и в особенности в такое острое время, и если автор задался такой страшно тяжелой, непосильной задачей, то, естественно, он может где-то пустить пузыри. И эти пузыри могут толковаться, как политически ненужные ассоциации». Таким образом, подчеркнув художественные достоинства пьесы, Погодин обратил внимание слушателей на ее политический подтекст, который может быть истолкован не только как антифашистский…
Очень нешаблонным было выступление режиссера театра кукол Сергея Образцова, который говорил об основном отличии нового варианты пьесы от старого: «Каждый раз я получал огромное наслаждение от совершенно безудержного таланта автора. <…> Первый (вариант пьесы) был точней по мысли. Может быть, эта мысль была неверная. Может быть, она была спорная, может быть, даже вредная, но она была довольно точная, что людей надо спасать даже тогда, когда они спасаться не хотят, т. е. людей из человеческих, гуманистических соображений нужно загонять в рай мечом. <…> Я так понимал эту концепцию. Теперь она шибко изменилась. И по очень простой причине. Сейчас получилось вроде как три сорта народонаселения данной страны. Первый сорт – это приближенные Дракона – Бургомистр, его сын и его помощники. Второй сорт – это те обыватели, которых мы видим в комнате. Это не министры, не капиталисты, это вроде гости. Так как Ланцелот обращается только с ними и говорит им, что ему нужно будет выкорчевывать душу Дракона, говорит им, что это будет полезно, то выходит, что они представляют собой если не народ, то значительную часть народа, ради которого Ланцелот и жертвует жизнью. Но появился довольно серьезный народ, который кричит на улице, который бежит куда-то и уничтожает тушу Дракона, который поднимает восстание. <…> Раз такая здоровая масса существует, то ради этой массы Ланцелот и убивает Дракона, потом снимает голову второму правителю. В новом варианте пьесы ради этих мелких людей, которые населяют эту комнату, не стоит возиться, не стоит выдирать из них драконову душу, ибо их мало… Из-за этого сместилась идея. Финал автора, обращенный больше к нам, в ВКИ[82], к Реперткому, по существу, обращен только сюда… Мне кажется, что данный второй вариант, потерявший, может быть, некоторую свою точность и философскую заостренность, практически возможнее к осуществлению в театре».
Писатель Леонид Леонов поддержал погодинскую линию выступления: похвалив литературные качества пьесы, он перешел к ее политической направленности, отметив, что необходимо, «чтобы не возникало никаких параллелей». «А те вопросы, которые решает автор, были ли они решены на Московской и Тегеранской конференции? Я, например, этого не знаю», – сказал Леонов, после чего следовал вывод и принципиальная позиция докладчика: «Если бы это было убрано – не возникало бы никаких параллелей. Это смотрелось бы легко, просто, приятно, и комедийный сюжет, который здесь вложен и который автор хорошо нашел, это очень самостоятельно и хорошо, ловко сделано…»
Философский замысел автора не интересовал Погодина и Леонова – центральной темой их выступлений оказалось классическое «как бы чего не вышло». А вот писатель Илья Эренбург горячо поддержал Шварца и высказал свое видение постановки: «Политическое значение такой пьесы огромное. Поэтому что тут нужно сделать? Первое – убрать всё то, что дает впечатление о том, что это Германия. Это осталось из-за имен. Пускай это будут фантастические имена… Это страна X… Пускай Ланцелот будет одним из таких странствующих рыцарей, на котором не концентрируется монополия освобождения. Здесь он, по существу, главный освободитель. На это претендовать можем только мы. И тогда не будет ассоциаций, – а где он был, а почему у него не было оружия. Значит это нужно сделать фантастическим, условным. Ланцелот в моем представлении – это народ… Политическим разгромом фашизма мы, художники, заниматься не можем. Заниматься моральным разгромом фашизма – это наше дело. И это первое художественное произведение, которое посвящено этому вопросу, то есть основной задаче завтрашнего дня».
