В своем ответном выступлении Евгений Львович сказал о том, что сам спор, сказка это или сатира, кажется ему схоластическим и ненужным. «Есть разнообразные виды сказок, есть сказки, похожие на пьесу, на сатиру, и есть сказки-сатира, и это совершенно не противоречит сказочному жанру, – пояснил Шварц. – И действительно, убрать из сказки всё то, что в ней есть политического, мне неинтересно. Я в прошлый раз говорил и повторяю еще раз, что мы – единственное поколение, может быть, которое имело возможность наблюдать не только судьбы людей, а и судьбы государств. На наших глазах государства переживали необычайно трагические вещи, и эти вещи задевали нас лично. Мы были связаны с ними, как будто это происходило рядом. От поведения Франции, Норвегии, Румынии зависела судьба многих друзей в Ленинграде. Поэтому не использовать всего того опыта, который дала нам война, было бы неинтересно».
«Никто из присутствующих ни в чем не упрекал Шварца, – вспоминал впоследствии Эренбург. – Председатель комитета, казалось, внимательно слушал, но случайно наши глаза встретились, и я понял тщету всех наших речей. Действительно, в заключение он сказал, что из всех мнений вытекает: над пьесой нужно еще подумать. Он хорошо знал, что совещание – пустая формальность».
Если быть более точным, то Солодовников отметил, что нынешний вариант пьесы «не только позволит театру вместе с автором работать, но и осуществить спектакль и показать его не только Реперткому, Комитету и ближайшим друзьям, но широким слоям зрителей…» После чего им были высказаны пожелания о доработке произведения: «Я думаю, что если Евгений Львович, тем более с помощью театра, использует те хорошие советы, которые сегодня здесь были даны, со свойственной ему принципиальностью и в то же время добросовестностью, то пьеса получит тот текст, который у нас будет вызывать сомнений совсем мало, а может быть, совсем не будет, и будет осуществлена на сцене».
В этот момент Евгений Львович понял, что пьеса сейчас «не ко двору» и что обсуждать ее будут бесконечно, а на сцену не выпустят. И он «отпустил» эту ситуацию и дальнейшей переработкой своего произведения заниматься не стал, что было мудро.
Больше всего о постановке «Дракона» мечтал Акимов. Много позже, перед началом репетиций «Дракона» в 1961 году, Николай Павлович говорил участникам будущего спектакля о том, что Шварца интересовал не только немецкий фашизм, а фашизм как идея, метод, философия. По мнению Акимова, автор пьесы выбрал обобщенную сказочную форму для того, чтобы рассмотреть явление в корне, а не на поверхности. «На самом деле, – уточнил тогда Николай Павлович, – причины были намного страшнее – о них никто не говорил. Исторический анекдот с “Драконом” в том, что некоторый обобщенный фашизм приняли на свой счет. Спектакль был запрещен с ужасом».
Действительно, атмосфера в Советском Союзе, и в особенности в кругах, приближенных к власти, мало отличалась тогда от атмосферы сказочного города, жившего под властью Дракона, – деспотизм «верхов», раболепство и приспособленчество «низов» были нормой жизни. Неудивительно, что власти рассердились, увидев в пьесе пародию на хорошо знакомые им явления.
В декабре 1944-го Евгений Львович подвел итоги года: «Работаю мало. Целый день у меня народ. Живу я еще в гостинице “Москва”, как жил… Я почти ничего не сделал за этот год. Кончил “Дракона”… Потом собрался начать новую пьесу в Сталинабаде. Потом написал новый вариант “Дракона”. И это всё. За целый год. Оправданий у меня нет никаких. В Кирове мне жилось гораздо хуже, а я написал “Одну ночь” (с 1 января по 1 марта 42 года) и “Далекий край” (к сентябрю 42 года). <…> Объяснить мое ничегонеделание различными огорчениями и бытовыми трудностями не могу. Трудностей, повторяю, в Кирове и Сталинабаде было больше, а я писал каждый день. И запрещение или полузапрещение моей пьесы тоже, в сущности, меня не слишком задело. Ее смотрели и хвалили, так что нет у меня ощущения погибшей работы…»
К перечисленным в дневнике итогам года Шварц мог бы добавить написанный им сценарий спектакля по пьесе «Далекий край», переработку «Принцессы и свинопаса» в «Голого короля» и сценарий фильма «Царь Водокрут», пригодившийся впоследствии и для кукольного спектакля…
А «Дракон» не только не стал «погибшей» работой – ему предстояло принести своему автору бессмертную славу и стать основой для замечательных постановок в театре и экранизации в кино. Но время для этого в 1944 году еще не пришло.
Весной 1945 года Театр комедии возвратился наконец в Ленинград. Вслед за ним вернулись в родной город и Шварцы. Пока их квартиру восстанавливали после попадания снаряда, они жили в гостинице «Астория». А в середине июля, спустя три с половиной года отсутствия, переехали из гостиницы к себе домой.
