Шварц был покорен Самуилом Яковлевичем и его стихами. Маршак со всей своей невероятной энергией вошел в литературную жизнь Петрограда, и с момента возвращения Шварца с Донбасса они работали с Маршаком в одной комнате. «Автор, пришедший в детскую литературу, с первых шагов встречал требование: работай вовсю! – рассказывал Шварц. – Никакой скидки на читательский возраст не полагалось. Тогда Маршак любил говорить, что детский писатель как детский врач. Нелепо утверждать, что детский врач может учиться меньше, раз пациент у него маленький. Начинающему писателю объясняли: ты обязан писать отлично именно потому, что детский читатель поглощает книги жадно, не всегда разбираясь в качестве. Ты не смеешь пользоваться этим его свойством!»
К каждому материалу своего журнала Самуил Яковлевич относился с неослабевающим вниманием, и именно к Маршаку Шварц пришел в 1924 году со своей первой большой рукописью в стихах – «Рассказом Старой Балалайки», написанной им привычным по Донбассу раешником и повествующей о пережитом в 1824 году Петербургом наводнении как бы от лица стороннего наблюдателя – балалайки, верной спутницы старого актера и его внука: «Начинается мой рассказ просто, отсчитайте годов этак до ста, а когда подведете счет, – угадайте, какой был год». Вымысел в данном случае удостоверяет увиденное Шварцем осенью 1924 года катастрофическое наводнение в Ленинграде, когда, как и сто лет назад, «пришла беда, осердилась на город вода».
Несмотря на донбасский опыт, Шварц тогда по привычке воспринимался окружающими больше как актер и конферансье. Впоследствии Маршак так вспоминал его появление в редакции: «А какой он был тогда, когда появился – сговорчивый, легкий, веселый, как пена от шампанского!» И действительно, Шварцу было легко и весело приходить с исправлениями, которых требовал Маршак, и наслаждаться похвалой строгого учителя. «Я тогда впервые увидел, испытал на себе драгоценное умение Маршака любить и понимать чужую рукопись, как свою, и великолепный его дар радоваться успеху ученика, как своему успеху, – писал Шварц. – Как я любил его тогда! Любил и когда он капризничал, и жаловался на свои недуги, и деспотически требовал, чтобы я сидел возле, пока он работает над своими вещами».
Для того чтобы объяснить Шварцу, почему плохо то или иное место рукописи, Маршак цитировал Библию, Шекспира, народные песни и русскую классическую поэзию, используя таким образом всё богатство мировой литературы. «И вот мы уходили в работу, – вспоминал впоследствии Евгений Львович. – Я со своей обычной легкостью был ближе к поверхности, зато Маршак погружался в мою рукопись с головой. Если надо было найти нужное слово, он кричал на меня сердито: “Думай, думай!” Мы легко перешли на “ты”, так сблизила нас работа. Но мое “ты” было полно уважения. Я говорил ему: “Ты, Самуил Яковлевич”. До сих пор за всю мою жизнь не было такого случая, чтобы я сказал ему: «Ты, Сема». “Думай, думай!” – кричал он мне, но я редко придумывал то, что требовалось. Я был в работе стыдлив. Мне требовалось уединение. Угадывая это, Самуил Яковлевич чаще всего делал пометку на полях. Это значило, что я должен переделать соответствующее место дома». И когда Евгений шел домой или бродил по улицам с Маршаком, он испытывал счастье человека, нашедшего свое призвание. Впоследствии он писал, что всё им созданное – это следствие встречи с Маршаком в 1924 году.
Закончив работу над рукописью, Шварц опять уехал в «Кочегарку», а вернувшись в Ленинград, несказанно удивился тому, что в июльском номере журнала «Воробей» вышла в свет его «Балалайка», проиллюстрированная художником Петром Соколовым. Позже, в 1925 году, «Балалайка» выйдет и отдельным изданием, причем, как и в журнальной версии, это произведение будет подписано подлинным именем автора.
Казалось бы, в судьбе Шварца и в окружающей жизни ничего не изменилось. Но постепенно люди, которых Евгений уважал, стали одобрять его выбор и творчество, а остальные стали привыкать к тому, что он не актер, а литератор.
Несмотря на то что Шварц продолжал числиться сотрудником «Всероссийской кочегарки» и «Забоя», за зиму 1923/24 года публикаций за его подписью в этих изданиях не было. Но Евгений вложил немалую часть своей души в эти издания. Вдобавок работа в Петрограде (уже ставшем к тому времени Ленинградом) давала нерегулярные заработки. Поэтому летом 1924 года Шварц снова уехал к родителям под Бахмут – на этот раз один. «Полеты по Донбассу» и фельетоны продолжились. В сентябре 1924 Евгений писал Слонимскому: «Ужасно хочется написать Маршаку! Мечтаю об этом два месяца. Сначала боялся, что ему не до меня, теперь боюсь, что его нет в Питере. Счастливец, ты можешь позвонить по телефону и узнать и где он и что, а я как в потемках. Обидно мне. Маршака я очень люблю…»
