Писатель и литературовед Ираклий Андроников, который после окончания университета был одно время секретарем детского отдела Госиздата, так вспоминал о своей работе в редакции детских журналов: «В “Еже” и “Чиже” было очень славно. Маршак туда только заходил. Как-то не совсем довольно посматривал, как его продолжатели и ученики Евгений Шварц, Николай Заболоцкий, Николай Олейников ведут это дело. Говорил, что журнал теряет своеобразие. На самом деле журнал был великолепный. Мне казалось, что происходит какая-то ошибка, что я получаю зарплату вместо того, чтобы платить за то, что я работаю в “Еже” и “Чиже”. Это было одно удовольствие. В 12 часов являлись все члены редколлегии, садились вокруг стола, который занимал почти всю комнату, и уславливались, на какую тему будут писать. Каждый, закрывая рукой, писал свое, хохотал, писал, потом бросал это направо. Слева получал лист, хохотал еще громче, прибавлял свое, бросал направо, слева получал лист… Когда все листы обходили стол, читали все варианты, умирали со смеху, выбирали лучший вариант, и все начинали его обрабатывать. Придут художники, оставят картинки – и остаются. Придут поэты, оставят стихи – и тоже остаются. Вот уже окончен рабочий день, в коридорах темнота, а у нас свет, хохот и словно праздник. Журнал выходил всегда вовремя и был интересный».
Однако со временем, как это бывает в среде тесно сотрудничающих людей, в редакции назрели разногласия, которые привели сначала к конфликту, а потом и к расставанию двоих авторитетнейших ее членов – Маршака и Житкова. «Житков не мог не знать, – вспоминал Шварц, – что Маршак любит его, за него дерется бешено, а все обиды – незлокачественные, нечаянные. Но разрыв всё назревал. Обстановка среди тесной группы писателей тех лет, собравшихся вокруг Маршака и Житкова, всё усложнялась. Становилось темно, как перед грозой, – где уж было в темноте разобрать, что мелочь, а что и в самом деле крупно. И, думаю, главным виновником этого был мой друг и злейший враг и хулитель Николай Макарович Олейников. Это был человек демонический. Он был умен, силен, а главное – страстен. Со страстью любил он дело, друзей, женщин и – по роковой сущности страсти – так же сильно трезвел и ненавидел, как только что любил. И обвинял в своей трезвости дело, друга, женщину».
Как полагал Шварц, Олейников, будучи человеком сильно чувствующим, ясно мыслил и умел найти объяснения каждому своему заблуждению, возвести его в закон, обязательный для всех. И если Житков свое раздражение против Маршака объяснял «превратностями характера», то Олейников не знал преград в своих обвинениях, что подпитывалось невозможностью для него в тот период найти выражение своему таланту. Олейникову казалось подделкой, эрзацем то, что делал в своем творчестве Маршак. А Житков видел в самых естественных поступках своего недавнего друга измену и непоследовательность. И Олейников всячески поддерживал эти сомнения и подозрения. В результате талантливые и сильные люди поворачивались в ежедневных встречах самой своей слабой, темной стороной друг к другу. Эта ссора окончательно развела Маршака и Житкова.
После раскола в редакции отдела детской литературы Шварц, который глубоко переживал происходящее, перешел работать в Театр юного зрителя (ТЮЗ), с которым был знаком со времени своей актерской работы. Вероятно, в этот момент напомнило о себе его артистическое прошлое. «В конце двадцатых годов, – вспоминал Шварц, – я сблизился от тоски и душевной пустоты с некоторыми тюзовскими актерами и стал своим человеком в театре. Я переживал кризис своей дружбы с Олейниковым, не сойдясь с Житковым, отошел от Маршака и, как случается с людьми вполне недеятельными, занял столь же самостоятельную и независимую позицию, как люди сильные. С одной разницей. У меня не было уверенности в моей правоте, и я верил каждому осуждающему, какое там осуждающему – убивающему слову Олейникова обо мне. Но поступить так, как он проповедовал, то есть порвать с Маршаком, я органически не мог. Хотя открытые столкновения с ним в тот период имел только я. И так как распад состоялся, и я отошел в сторону один, испытывая с детства невыносимые для меня мучения – страх одиночества. Вот тут, весной 27 года, я познакомился с тюзовскими актерами…»
Шварц начал писать пьесы для театра. Работал он трудно, с ужасом и отвращением читая то, что удалось написать накануне. Он заранее был уверен, что пьеса будет плохой. Навыка создавать большие произведения, в которых должен развиваться гармоничный и последовательный сюжет, еще не было. «До сих пор я отыгрывался на том, что окрашивал небольшую вещь в одно чувство, – вспоминал он. – Это создавало некоторое подобие цельности, но очень часто только в моих глазах».
