Евгений Львович сознательно предчувствовал неудачу, как будто шел на нее, думая, что легче перекроить, перестроить, дописать неудачную вещь, чем до конца обдумать ее с самого начала, строить ее сверху донизу. «Вот моя неудача, моя бедная пьеса, о которой я столько мечтал, а ни разу не обдумал, вот она передо мной, – писал Шварц о своих переживаниях того времени. – В двух-трех местах что-то как будто проглядывает. Энергия? Нервы? Остальное бесформенно. Действующие лица иногда говорят так, что автор, перечитывая, горит со стыда. Какое горе, что я могу думать только с пером в руках. Как медленно учишься. Какое чудовище я построил, чтоб из него кроить пьесу. Одни действующие лица у меня только декламаторы, другие различаются только именами». Так рассуждал он в августе 1927 года в Судаке, куда они с художником Петром Соколовым отправились вместе с женами для отдыха.
Первая вещь для театра давалась ему мучительно и изобиловала длиннотами. Действие пьесы, задуманной как комедия характеров и одновременно положений, разворачивается в южном провинциальном городке, в который приезжают два афериста. Их махинации на фоне советского быта создают множество забавных эпизодов и приключений, на которых и строится сюжет пьесы. И всё же Евгений так и не преодолел отвращения к этой работе, и поэтому произведение получилось слабым – настолько, что автор даже не дал ему названия.
Однако уже в процессе этой работы проявилась замечательная способность Шварца придумывать меткие афористичные выражения. Вот некоторые из характерных реплик героев его первой пьесы: «А я говорю – служащие тоже люди», «Лампочку мы выскандалим», «Дома я Асеева меньше люблю. А в редакции скажу – поэт что надо!».
К счастью, первая неудача не погасила любви писателя к театру, воспитанной в нем с детских лет. Напротив, она закалила его и стала ступенькой к успеху будущих театральных постановок.
Тем временем у Шварца назрела потребность в путешествии. «В середине августа, – вспоминал он, – мне страстно захотелось путешествовать пешком, поехать на пароходе, вновь пережить те стойкие, не обманывающие чувства, что, словно подарок, получил я в детстве, обнаружил в своей душе… И мы решили поехать на пароходе в Ялту и оттуда пойти в Мисхор, где жили Макарьевы[57], вообще побродить пешком. И вот мы с Петром Ивановичем на фелюге подплыли к неожиданно высокому и крутому пароходному борту. Палуба едва заметно ходила под ногами. И я узнал старое чувство, чуть-чуть испорченное – чем? Чего не хватало мне? И я понял: безответственности детских и юношеских дней».
С тюзовскими актерами Леонидом Макарьевым и его женой Верой Зандберг Шварц познакомился весной 1927 года. В это время семейная жизнь Евгения уже совсем «дышала на ладан», и в письмах к Зандберг, которая вместе с мужем уехала в Мисхор за несколько недель до путешествия туда Шварца, он позволил себе тональность влюбленного, которая, вероятно, была воспринята Верой значительно более жестко, чем Шварц мог себе представить:
«Милая Верочка, друг детства, отрочества и юности! Вы сейчас думаете идти к морю, а я думаю только о вас, о том, что стыдно мне, старику, так быстро привыкать к людям, а вам стыдно уезжать от людей, которые привыкли, в какой-то там чужой Крым.
Как вы живете, дружок? По-прежнему худеете и поздно ложитесь спать? По-прежнему до трех часов ночи у вас сидят глупые гости? <…>
Милая Верочка, я думал дождаться вашего письма, а потом ответить так или иначе, в зависимости от того, до какой степени вы позабыли меня. Как видите, я не дождался письма. <…> Может, я чем-нибудь обидел вас? Может быть, вам еще что-нибудь подарить? Берите всё, мне не жалко. Берите Неву… <…> Целую вас, Верочка. Поклонитесь Черному морю. Оно не выдаст. Не гордитесь. Не забывайте. До свидания. Ваш старый друг, полный удивления перед собственной глупостью.
Ваш верный друг Е. Шварц».
По всей видимости, в ответном письме Вера Александровна несколько остудила пыл Евгения, и в следующем письме, написанном примерно через две недели, Шварц был гораздо осторожнее в выражениях:
«18 июля.
Милая Верочка, друг Вы мой сердитый, – за что Вы на меня рассердились? Где Вы, дружок, увидели “издевки”, “насмешку” и прочие такие вещи? Я был уверен, что написал Вам ласковое письмо – да оно и есть ласковое, перечтите его! Я шучу не для того, чтобы обидеть Вас и не потому, что я “скептик”, а по привычке, милая моя Верочка. По привычке – и потому, что я застенчивый – вот почему я шучу в письмах. <…> Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы быть у Вас 1-го августа. Мне очень хочется повидать Вас и рассказать, что я о Вас думаю. <…> У Вас там ленинградская погода, а у нас тут крымская, и, должно быть, от жары мне кажется, что я никогда не уеду. Но уехать мне очень хочется, я семь лет не видел моря – и больше не могу. Я должен посмотреть, как оно выглядит теперь. Вдруг мы с Вами всё-таки встретимся в Крыму? Вдруг я приду в Мисхор к вечернему чаю? <…>
