Ученый-труженик, находившийся на гребне волны научно-технической революции, просто и без прикрас рассказывает о своих жизненных путях-дорогах, приведших его в науку. Автор подробно описывает довоенное время, которое за каких-то пару десятков лет буквально перевернуло привычный уклад жизни в степи. До этого отцы, деды и прадеды казахов кочевали. Так было сто и тысячу лет назад. Умирая, предки завещали кочевать своим потомкам. Но теперь то время стремительно и безвозвратно уходило в прошлое. По степи, где прежде, вздымая пыль, шли верблюжьи караваны, пролегли стальные магистрали. В небе появились невиданные птицы-аэропланы. Ввысь взметнулись трубы фабрик и заводов. Появление крупных населенных пунктов — районных центров, рабочих поселков, очагов индустриализации заставило степняков изменить свои занятия: прежние скотоводы становились трактористами, шоферами, токарями, а их дети — уже механиками, агрономами, ветеринарами, иные учителями; ясно, это было уже интеллектуальное пробуждение… Над степью всходила новая заря. Перед одаренной, горячей, неистовой молодежью открывались заманчивые перспективы, путь в науку. Этот путь выбрал и юноша из бедной семьи, жившей в старом казахском ауле на берегу Есиля, Мажит Муканов. Как он учился в школе, институте, как долго карабкался в гору, к холодным и неприступным вершинам науки, наконец, что получилось из этого — об этом и повесть.
Что можно сказать о такой повести, кроме одобрения? Ясно, намерение — хорошее, идея — прекрасная! Остается только радоваться, что среди нас нашелся человек, который сумел отразить интеллектуальный рост своего народа, стал его своеобразным летописцем…
«Как я стал ученым? Этот вопрос часто приходит мне на ум… Перед глазами всплывают картины прошлого, которые отнюдь не давали повода к тому, чтобы мне предрекать стезю служителя науки…» — таким признанием начинается повествование. Рассказ ведется от первого лица, подростка Мажита.
Что здесь нескромного в описании тяжелого детства, неспокойной юности, научных поисков ученого, возраст которого уже перевалил за пятидесятилетний рубеж? Ведь это был типичный путь представителя нового поколения.
Не будем далее пересказывать содержание повести, написанной увлекательно, живым, сочным языком, мы более чем достаточно в этой книге использовали отрывки из нее. Думаю, читатель уже получил достаточное представление об этом произведении Е. Букетова.
(Кстати, позднее сам автор отказался от навязанного ему «Простором» заголовка и назвал повесть «Шесть писем другу», поскольку весь рассказ был построен в виде писем-исповедей другу, живущему вдали от него и мало знакомому с жизнью казахов. Притом, заново переписывая свое произведение, где-то добавил, где-то сократил. В итоге получилось около 16 печатных листов. К сожалению, последний вариант не был опубликован при жизни ученого, повесть вышла в свет через шесть лет после смерти автора (в 1989 году), а на казахском языке под названием «Алты хат» только в 1996 году.)
Новую повесть Е. Букетова читатели встретили очень тепло, даже чересчур восторженно, и в конце концов неумеренные похвалы и шумные проявления восхищения, высказываемые публично в адрес автора, оказали ему медвежью услугу.
В начале 1979 года из Москвы пришло письмо от Владимира Константиновича Покровского (адрес: 6-й Ростовский переулок, дом 4, кв.1): «Самый легкий литературный жанр — мемуары, ибо весь материал готов раньше, чем автор возьмется за перо. Самые бездарные мемуары, которые известны, — актрисы Яблочкиной. Среди лучших — Ваш. Поздравляю, если Вы слышали много похвал напечатанному Вами… в «Просторе», все-таки Вы не осознаете изумительной высоты своего творения. По историческому значению «Былое и думы» А. Герцена выше, по блеску выше стоят мемуары И. Эренбурга, но Ваши можно сравнивать с такими эталонами. С первых страниц не только импонирует, но и озадачивает неимоверная простота. Она озадачивает своим высоким коэффициентом полезности… Ваши мемуары не только знакомят с пройденным жизненным путем одного из ученых, но дополнительно показывают развитие национальных культур. Меня, я старше Вас на 25 лет, а по национальности я русский, раздражало открытие университетов в Элисте и Чебоксарах… В показе людей физического труда Вы сопоставимы с Шолоховым. А он выше мною названных Эренбурга и Герцена…»
В письме А. Мееровича от 21 мая 1979 года, отправленного из Усть-Каменогорска, есть такие слова: «Не из желания польстить академику, а от души и чистого сердца, как старый товарищ, говорю: мне понравилось твое повествование в своей основе, как благодарная память о людях, с которыми тебе пришлось встретиться на жизненном пути, сыгравших определенную роль в научном становлении. С моей точки зрения, в отдельных местах ты на себя напрасно роптал. Возможно, это литературный прием, о котором мне трудно судить? И еще. Почему ты не довел рассказ до сегодняшней вершины твоего восхождения как ученого? Я имею в виду все титулы по линии АН республики…»
