Евразия и всемирность полностью

Говоря максимально просто, фокусом китайского мировоззрения и китайской культуры является концепт «перемены», «превращения» (щ хуа, бянъ). Такое понимание реальности предопределяет, по крайней мере, три метафизических постулата.

Во-первых, реальность несводима к субстантивному единству, будь то бытие, идея, материя и тому подобное. Мир в китайском представлении – это неисчерпаемое множество всего случающегося в нем. Соответственно, сущее здесь есть абсолютная единичность, самодостаточная сингулярность. Воистину существует лишь несравненное, безусловное, укорененное в себе.

Во-вторых, превращение утверждает присутствие в бездне метаморфоз сокровенной преемственности, некой «всепроницающей» нити бытийствования (см. «Дао-Дэ цзин», гл. 4; «Лунь юй»). Как следствие, каждая вещь существует по своему пределу и, следовательно, настолько же есть, насколько не-есть и даже более того: она становится собой благодаря тому, чем она не является. Другими словами, отсутствие и небытие в этой перспективе, будучи самим условием превращений, имеют приоритет над тем, что присутствует и имеет форму.

В-третьих, превращение по определению должно само превращаться и, следовательно, имеет внутреннюю глубину, второе дно, в котором оно переходит в нечто вечносущее. Предел изменчивости, он же неповторимое различие или абсолютная сингулярность, совпадает с высшим постоянством. Поэтому китайская мысль утверждала особую двойственность понятий без разделения. Она говорила о «сокрытии сокровенного» (сюань-сюань), «животво-рении живого» (шэн-шэн), «одухотворении духовного» (цзин-цзин), «гармонизации гармонии» (хэ-хэ) и т. д. Это означает, что превращение хранит в себе вертикальную ось возрастания качества, некий иерархический порядок и, следовательно, предполагает путь очищения и совершенствования, превосхождения себя.

Теперь укажем наиболее существенные следствия метафизики превращения для человеческой практики.

1. Практика при свете превращения удостоверяет мир всеобщего подобия, в котором все явленное, словно грани необозримого кристалла или бусы ожерелья, отсвечивает бездной мировых явлений и всегда указывает на нечто другое. Это мир вездесущей иносказательности, безграничной глоссолалии, столь же разнообразный, сколь и единый. Здесь все причастно высшей реальности, но повороты вселенского кристалла носят характер разделяющего синтеза: они и рассекают первичную цельность бытия на два полюса существования, и удерживают их в совместности. Первый полюс – чистая внешность, декорум, отблеск. Второй – чистая внутренность, то, что «темнеет» в темной глубине опыта. Одно не сопоставимо с другим, но, как ни странно, совпадает с ним, ибо то и другое – тени мира: то, что остается в своей оставленности. Каждая вещь долговечна своей «тенью».

2. Самое действие в перспективе превращения носит характер следования и одновременно возвращения, возобновления Начала всего, то есть повторения неповторяемого. Оно предвосхищает все явления, не имеет признаков, самодостаточно и единично и потому существует в модусе самосокрытия. Сокровенность подлинного, или «великого», превращения – лейтмотив китайской традиции[166]. Те, кто проникается этим, незаметны для окружающих, но могут внушать им панический страх[167] именно потому, что, приобщаясь к «всепроницающей нити бытия», способны воздействовать на других изнутри, из самой глубины души. По сути, речь идет о событии в его непознаваемой спонтанности.

3. Действие следования/возвращения, оно же повторение неповторяемого, со стороны кажется подражанием, пассивной реакцией, которая, впрочем, предшествует активности. Здесь исчезает противопоставление покоя и движения, подлинного и ложного и, более того, возобновление имеет приоритет над самостоятельным действием. Последствия этого подхода хорошо известны по склонности китайцев к имитации и их культу учения. В контексте вселенской гармонии упомянутое действие носит характер не прямого воздействия, а, так сказать, настройки, призыва и намека, поиска наилучшего соответствия между отдельными моментами жизни – задание сущностно нравственное. Неразрывная связь жизненного опыта и морали запечатлена в самой емкой формуле китайской мудрости: «соответствуй другим в том, что таково само по себе» (ин у цзы жанъ). Соответствие исключает тождество и, следовательно, разделение мира на «своих» и «чужих». Оно служит стимулом личного совершенствования, ведя личность к идеалу мировой со-ответственности. Понятие же «того, что таково само по себе», указывает на природу соответствия как качественно самобытного момента существования вне оппозиции субъекта и объекта, единого и множественного. В его свете мир предстает множественностью сингулярностей, ежемгновенно скрывающих себя в имманентности опыта, удостоверяя тем самым «сокровенное единство» всего сущего[168].