Евразия и всемирность полностью

Вернемся к теме общей судьбы человечества. Немалые трудности для ее понимания за пределами Китая обусловлены особенностями китайской государственности и политики. Дело не только в том, что политический уклад в Китае – как, впрочем, везде – трудно, если вообще возможно, отделить от китайской культуры. Политический уклад и социальная идентичность в Китае проистекали, как уже было сказано, из императива нравственного совершенствования, а эта задача подчиняла политику культуре и отводила второстепенную роль факторам этническим или социальным. Классическое определение политики в Китае принадлежит Конфуцию, который объяснил ее смысл по принципу омонимии и графического сходства соответствующих знаков: «Управлять (чжэн) – значит выправлять (чжэн)» («Лунь юй», 13: 23). Речь идет о «выправлении себя», то есть устранении индивидуалистического произвола в потоке жизни, отчего социальность становится синонимом добродетели. В китайской традиции субъект составлял с миром «одно тело». Последнее не имело «ничего вовне» (у ваи) и в то же время сводилось к «предельно малому, не имеющему ничего внутри», то есть предельно малой, недоступной восприятию и мысли дистанции само отличия. На путь совершенствования мог встать каждый независимо от его статуса, этнической принадлежности, рода занятий и т. д. Достаточно посвятить себя поиску соответствия жизненных перемен в рамках мировой гармонии.

В западной литературе распространено мнение американского синолога Л. Пая, назвавшего Китай «цивилизацией, притворяющейся государством»[181]. Рассуждая в том же ключе, М. Жак противопоставляет «государства-нации» и «государства-цивилизации»[182]. Ряд китайских авторов тоже разрабатывают концепцию «цивилизационного государства» в Китае[183].

Влиятельной версией глобального будущего в Китае стала концепция «системы Поднебесной» Чжао Тинъяна[184]. Последний различает в понятии Поднебесной (тянъ ся) три измерения: обитаемый мир, пространство духовной общности, оно же «сердце народа» или «сердце Поднебесной», и определенный политический строй. Таким образом, Поднебесная – явление одновременно природное и культурное. Древние китайцы полагали, что основоположники их государства «учредили Поднебесную»[185]. Для европейского наблюдателя соседство трех названных значений в одном понятии выглядит весьма странным, но остается фактом, что в китайской традиции, исходившей из нераздельности субъективных и объективных измерений бытия, мир был реальностью настолько же материальной, насколько и моральной. Как писал в XVII веке ученый Гу Яньу, гибель государства означает только смену династии, гибель же Поднебесной предполагает одичание людей, которые опускаются до людоедства[186]. За суждением Гу Яньу стоит многовековая традиция видеть в Поднебесном мире образ высшей «общности» (гун) всех людей: «Поднебесная – общее достояние», – гласит классическая формула. Быть частицей Поднебесной означало отречься от всего корыстного и частного ради общего блага – акт всецело моральный.

Итак, в китайской традиции жизнь неотделима от морального императива, и человек есть прежде всего существо учащееся и совершенствующееся. Политика в Китае – это поиск безупречного соответствия в отношениях с другими, воспитание в себе смирения. Тот, кто отрекся от морального закона «преодоления себя», недостоин звания человека.

Принципом мироустройства, которое Чжао Тинъян называет «новой Поднебесной», является «самогармонизация» в акте «порождения живого». Отсюда примат события над бытием (то есть отношения между вещами первичнее и важнее их сущности) и императив этической жизни, который требует устранения излишнего и восполнения недостающего, взаимопомощи и благосклонной беспристрастности[187]. Природа жизни для китайцев всецело социальна и раскрывается в естественных формах организации человеческих сообществ: семье, клане, общине, дружбе, государстве и т. д. Мудрый пребывает в «сокровенной сообщительности» с другими и оказывает на них благотворное воздействие даже помимо их ведома, ведь обыкновенные люди не могут сравниться с мудрецом в духовной чувствительности. Отсюда вырастает и этика «лица», наложившая глубокий отпечаток на внешнюю политику Китая, постоянно заявляющего о приверженности «исполнению своих обязательств» и настойчиво требующего должного почтения к себе.