Цельность концепции Поднебесной выражается, помимо прочего, в преемственности различных уровней общественной организации: личности, семьи, округи, государства и, наконец, всего мира. В этом ряду Поднебесная выступает образом высшей целостности мира как событийности всего сущего. Выше уже было сказано, что стратегия Китая предполагает, во-первых, равноценность явленного и скрытого измерений политического действия и, во-вторых, примат сокрытого над явленным. Чтобы оценить эти условия китайской стратегии мироустроения, обратимся к ключевой формуле политики в «Дао-Дэ цзине», в которой Чжао Тинъян видит главное отличие между западным и китайским представлениями о глобальном управлении. Если западная традиция мыслит о мире как внеположенном предмете, то китайская мысль уже устами Лао-цзы предлагает «смотреть на Поднебесную, исходя из Поднебесной». На первый взгляд совет совершенно нелепый. Невозможно созерцать мир, отстраняясь от него, ведь мир превосходит разделение на объект и субъект. Эта трудность может быть разрешена, если увидеть в ней указание на присутствие некоего разрыва между различными перспективами созерцания, наличие слепого пятна в самом центре нашего видения. Именно такой образ мира мы встречаем в китайских классических пейзажах, где предъявлены два как будто несовместимых видения: с одной стороны, мир изображен из бесконечно удаленной точки, а с другой – каждая вещь имеет собственную перспективу и представлена крупным планом. Такое структурирование картины ломает привычный образ пространства и внушает интуицию близости всего сущего. Но это не изобразительный прием, тем более не фантазия художника, а способ раскрыть самое существо видения, которое всегда несет в себе слепое пятно, бездну невидимого. Такова же природа самопознания: мое «я» столь же очевидно для моей интуиции, сколь и недоступно для умственного взора. Таков же и мир: он является в сокрытии себя.
В Китае сознавали указанное двуединство реальности и даже извлекали из него выводы важные и в личной жизни, и в политике. Как писал историк Чжан Сюэчэн (начало XIX в.): «Неведомо, почему Дао таково, каково оно есть. Не то чтобы оно не было видно, но нельзя его видеть». Дао, продолжал Чжан Сюэчэн, ведомо только мудрецам, но мудрецы учатся у всего множества людей[188]. В этом суждении хорошо выражена суть политики в Китае, которая сводилась к поиску смычки полярных величин: неведения и ведения, вершины индивидуального просветления и стихии народной жизни. В главе 49 «Дао-Дэ цзин» читаем: «Мудрый постоянно не имеет чаяний (вариант: «не имеет постоянных чаяний, в оригинале букв, «сердце». –
Еще в древности Чжуан-цзы остроумно заметил, что душевный покой обретет тот, кто сумеет «спрятать Поднебесную в Поднебесной». Поистине, вещь, спрятанная в самой себе, одновременно видна и не видна, пребывает в собственной складке. Современный китайский автор Чэнь Юнь видит в словах Чжуан-цзы способ позволить каждой вещи «соответствовать своей изначальной природе и стать собой»[189]. Эта мудрость оставления себя имеет, конечно, политический подтекст. К примеру, в XVII веке ученый Хуан Цзунси видел в ней, в духе Лао-цзы, призыв предоставить народу свободу «управляться (букв, “превращаться”. –