Несвижский был далеко не аскетом. Его румяное лицо и цветущий организм свидетельствовали, что дома он позволял себе много лишнего, нов своем молитвенном доме он подвергал себя всем лишениям, которые испытывали мы, лишенные собственного крова
Несвижский пользовался неограниченным кредитом среди ковенских евреев, и его собственные кредитки принимались евреями как государственные деньги. Кредитки эти писались на обыкновенных клочках бумаги и снабжены были только подписью Несвижского и его именной печатью, имея ценность от 5 копеек до 5 рублей. Касса Несвижского аккуратно выплачивала по ним наличные деньги без всякой задержки. Впрочем, подобные ассигнации выпускали и другие еврейские богачи, и не только в Ковне, но и во всех городах Северо-Западного края, населенных евреями, так что одно время настоящие кредитные билеты совсем почти исчезли из обращения. Но, как и следовало ожидать, появилось множество фальшивых частных ассигнаций, многие доморощенные банкиры, выпустив массу ассигнаций, прекратили платежи; еврейская голытьба взволновалась; дело дошло до высшей власти, и импровизованные кредитки, ко благу бедного Израиля, были запрещены навсегда.
Между моими благодетелями, кормившими меня по дню в неделю, был один содержатель шинка, попросту — кабака. Я инстинктивно чувствовал отвращение к кабаку. Среди моих многочисленных родственников в Вильне не было ни одного кабатчика, и я считал этот способ существования позорным. Не нравилось мне поэтому и семейство моего благодетеля, да и вся обстановка была очень удручающая: вечная сутолока, да и пища мне отпускалась и скудная, и невкусная. Я давно хотел отказаться от этого «дня», но голод не тетка, а даровому коню в зубы не смотрят.
И вдруг, к моему удивлению, я стал замечать, что за мною начинают ухаживать. Хозяйка заведения присаживалась к столику, на котором мне обыкновенно подавали кушанье, да и само кушанье значительно улучшилось. Хозяйка расспрашивала о моих родителях, об общественном их положении, о родственниках. Я никак не мог догадаться, откуда эта перемена. Но ларчик просто открывался. Оказалось, что меня ловят в женихи к хозяйской дочке, девушке лет пятнадцати-шестнадцати, толкавшейся постоянно у стойки с напитками и закуской, на которую я раньше никакого внимания не обращал, хотя успел заметить, что она очень непривлекательной наружности и грязно одевается. Узнав о моей аристократической родне, мои благодетели не прочь были выдать за меня свою неказистую дочку. Хотя мне тогда не было и полных шестнадцати лет, тем не менее я вошел в матримониальные переговоры, но повел их так дипломатично, что кабатчики сейчас отстали. Я, во-первых, требовал приданого 400 рублей (выше я сам себя не ценил); во-вторых, подарков на 100 рублей и, в-третьих, четыре года приличного содержания, на всем готовом, в доме будущего тестя.
— Как ты о себе много думаешь! — злобно заметила кабатчица и прекратила переговоры.
После этого, понятно, мне пришлось отказаться от продовольствия кабатчиков.
Впрочем, вскоре я совсем покинул Ковно и переехал в маленький заштатный город Мерец на Немане. Решительно не припомню причин, побудивших меня переменить жизнь в оживленном городе Ковне и выбрать такую глушь, как Мерец. Но прежде, чем скажу о жизни в этом последнем городе, хочу описать обряд публичного наказания плетьми одного преступника, при котором присутствовал и я и которое оставило во мне неизгладимое впечатление на всю жизнь…
