Кстати, не могу умолчать о прокравшейся в последнее время в некоторые наши газеты легенде, будто в праздник Пурим евреи нанимают христиан для исправления обязанностей живого Гамана, которых истязают и чуть ли не избивают до полусмерти. Ничего подобного нет и не бывало. Я жил в самых мрачных центрах еврейства и никогда ни о чем подобном не слыхал, даже 50 лет тому назад, когда ни один луч просвещения не проник в темную еврейскую жизнь и когда наша русская жизнь не была еще так регламентирована и всякие преступления легко сходили с рук.
Поводом к этой злостной, пущенной в печать легенде послужил, вероятно, глупейший, сохранившийся до сих пор обычай — топтать ногами и колотить в колотушки при упоминании имени Гамана при чтении в праздник Пурим в молитвенных домах и синагогах священной книги Эсфири. Если посторонний человек, не посвященный в этот дурацкий обычай, случайно попал бы в Пурим на чтение названной книги в синагогах и услышал бы этот дикий рев, этот шум от верчения колотушек, то он вправе был бы подумать, что очутился в сумасшедшем доме или в сборище неистовых фанатиков, способных на всякое изуверство. Очень может быть, что какой-нибудь ревнивый не по разуму корреспондент случайно был свидетелем этого дурачества у евреев и у него разыгралась фантазия и дошла даже до ритуального убийства…
Между тем евреи так невинно тешат себя проклятием имени Гамана, так детски глумятся над его памятью, что их поступки могут возбудить только смех и жалость, но ничуть не гнев и обращение к правительству и общественному мнению о защите христиан от избиения их евреями в праздник Пурим.
Возвращаюсь к своему рассказу.
Так вот, в праздник Пурим мой будущий тесть Тонхум прислал мне обещанные подарки, пригласил меня и моих родителей к себе на пир. Мы явились. Нас торжественно встретили и посадили за стол на самое почетное место. Стол был накрыт в середине комнаты и поразил нас, бедняков, обилием стоявших на нем яств: тут были всевозможные рыбы под сладкими и кислыми соусами, и разные жареные птицы, и сладкие торты и пирожки, и разные водки и наливки. У отца моего, который любил поесть, глаза разгорелись при виде такой роскоши. И только теперь, за этим столом, при полном освещении, я впервые рассмотрел как следует мою невесту, сидевшую против меня, несколько наискосок. В этот вечер моя «будущая» даже понравилась, впрочем, лишь настолько, насколько вообще молодая скромная девушка может понравиться невинному восемнадцатилетнему мальчику, никогда не знавшему женщину… Подкупило меня еще и то, что невеста моя была чисто одета, не робела, не жеманилась, была естественна. Мы часто встречались глазами, но все же ни слова не проговорили друг с другом. К тому же я был занят диспутом с ученым братом Тонхума, также приглашенным на пир и сидевшим рядом со мною. Он все зондировал мои познания в Талмуде, слегка экзаменуя меня. Я был в ударе и бойко отвечал ему на вопросы, сам задавал ученые вопросы, и как невеста, так, в особенности, Тонхум смотрели на меня с гордостью, хотя ровно ничего не понимали в нашем диспуте. Отец занят был едою и никакого внимания на нас не обращал, а женщины тараторили между собою о своих маленьких делишках.
Пир, то есть еда и питье, кончился довольно поздно. На прощанье мы с невестой обменялись только взглядом, руки друг другу не подали, и даже слово «прощайте» или «до свидания» не было произнесено. Я так и не видел ее больше до самой свадьбы.
Свадьба моя отпраздновалась не пышно, но и не бедно, было приглашено множество гостей. Украшением свадьбы был дядя-богач, удостоивший своим присутствием весь свадебный церемониал. Но он своим величием только стеснял приглашенных гостей, которые были очень рады, когда он после церемонии подношения молодым подарков удалился со свадебного пира. Обычай этот состоит в том, что все приглашенные во время свадебного пира, при пении и шуме дарят кто что может жениху за его ученую речь. Вероятно, когда-то женихи говорили ученые речи за свадебным столом и за это получали подарки; но в мое время таких речей уже не говорилось, да и не все женихи могли сказать что-нибудь путное, но обычай остался. Таким образом, получил ничтожные подарки и я, не произнесши ни единого слова во весь вечер.
