Мой дед по отцу, рабби Гирш-Абрагам, уже тогда не жил в Налибоках: вслед за своим сыном, моим отцом, он также отправился в Полтаву для занятия меламедством. В Налибоках жила бабушка с одним неженатым сыном и незамужней дочерью. Тяжела была жизнь моей матери в Налибоках, и вскоре мы вернулись в Полтаву.
Местечко Мир мне вспоминается более смутно. В моем уме уже запечатлелись тогда рассказы о знаменитом местном ешиботе. Мечтою моею — пятилетнего мальчика — уже тогда стала мысль, что, когда вырасту, буду черпать мудрость в этом рассаднике еврейского знания. Помню рассказы о безграничной учености мирского рош-ешивы, то есть главы ешибота, бывшего в родстве с моим дедом по матери. Мир, по сравнению с Налибоками, казался чуть ли не губернским городом. Здесь еврейское население жило обычной еврейской местечковой жизнью. Никаких постоянных промыслов, скученность, нужда, почти полное отсутствие зажиточных людей; тем не менее не было дома, где бы ешиботники не имели «дней», то есть не питались бы бесплатно в определенные дни недели. Помню, что мои родственники говорили о семье Бакст, один из членов которой был тогда учителем в житомирском раввинском училище и считался свободомыслящим (эпикойресом); это был отец известного впоследствии петербургского профессора физиологии Николая Игнатьевича Бакста.
Живы в моей памяти впечатления от переезда из Полтавы в Налибоки и обратно в буде[120] балагулы Акивы, привозившего на полтавскую Ильинскую ярмарку в июле евреев из Литвы и в конце августа, перед праздниками, отвозившего их обратно. Буда была переполнена; вместе с десятком других в ней поместилась моя мать со мною и еще двумя малютками — моей трехлетней сестрой и грудным ребенком — братом. На субботу мы останавливались в разных местечках и городках; особенно запечатлелась остановка на праздник Рош-Гашана в Гомеле. Дорога шла по шоссе. Неоднократно встречались задержки со стороны каких-то дорожных властей, и недалеко от Гомеля пришлось по приказанию какого-то чина эвакуировать буду; все вещи были выброшены, поднялся плач женщин и детей, и наш возница Акива с трудом устранил затруднение, принеся для этого соответствующую денежную жертву. Бесконечно долго тянулось путешествие. И подумать, что сорок лет спустя приходилось мчаться из Петербурга в Киев в курьерском поезде, в отдельном купе, освещенном электричеством и снабженном всеми удобствами, с прекрасным рестораном в поезде, и тем не менее проявлять нетерпение оттого, что путь мог бы быть сокращен еще на пару часов!
Второй раз в жизни пришлось мне быть в Гомеле на известном погромном процессе в 1904 году[121] в качестве представителя евреев, потерпевших от погрома.
