Евреи в России: XIX век полностью

Приезжали на Ильинскую ярмарку и проповедники-магиды. Некоторых из них я слышал в большой полтавской синагоге. Особенное впечатление произвели на меня проповеди (мне было тогда лет восемь-девять) проповедника Цеви-Гирша Дайнова из Бобруйска. Это был просвещенный магид; внешний его вид напоминал больше протестантского пастора. Хасиды считали его греховно свободомыслящим; благочестивые миснагды тоже недоверчиво относились к его правоверию. Он, как я понимал тогда и как мне стало известно впоследствии из бесед с его племянником Рувимом Дайновым, меламедом в Полтаве (с которым я подружился в старших классах гимназии), принадлежал к числу маскилим менцельсоновского толка. Проповедник Дайнов действительно, по-видимому, был знаком с произведениями Мендельсона; его речь изобиловала немецкими выражениями. Содержание проповедей составляло объяснение мест из Пророков по вопросам этики. Талмудическая эрудиция смешивалась с философией Маймонида, часто цитировался «Моисей из Дессау», то есть Мозес Мендельсон. Не знаю, как оценил бы я его ораторский талант ныне, но впечатление, которое его речи производили на меня тогда, было огромное: высоко бьющий фонтан, в струе которого многоцветными лучами отражалось солнце; неподдельный пафос захватывал слушателей; тысячная аудитория замирала от восторга, а сам оратор, казалось, поднимался все выше и выше и подпирал своей головой в бархатной плоской шапочке высокий купол большой синагоги, то самое место, на котором яркими красками изображены были херувимы с длинными трубами, возвещающими час избавления Израиля.

По случаю ярмарки в Полтаву приезжали для совершения молитвы в синагоге знаменитые канторы. Один из них, приехав на ярмарку со своим хором, остался в Полтаве постоянным кантором в большой синагоге. Это был знаменитый бердичевский кантор Ерухим, вследствие необычайно малого роста прозванный Гакатон (маленький), — не помню его фамилии.

Полтава обладала монументальной хоральной синагогой. Довольно большое здание в три света с высоким куполом; одно мужское отделение вмещало в себе больше тысячи человек. Стены, потолок и купол внутри были разрисованы священными эмблемами и надписями. Большая люстра освещала это обширное помещение. Особенно богато был разукрашен святой киот (арон-кодеш), занимавший большое пространство в восточной стене (Мизрах). Широкая, с резными перилами и позолотою лестница вела к площадке перед киотом. Занавес киота блистал золотом и серебром, а внутри покоились многочисленные свитки с богатыми серебряными украшениями. Мое воображение возбуждалось каждый раз, когда при соответствующих молитвах киот раскрывался, и, казалось, изнутри его на тысячи склоненных голов невидимыми легкими облаками неслась Божья благодать.

Такую богатую синагогу полтавское население, немногочисленное и бедное, не могло бы соорудить без Ильинской ярмарки. В этой синагоге пел, вернее изливал свою душу перед Богом, кантор рабби Ерухим-Гакатон.

У него был большой хор. Трудно передать красоту Ерухимова тенора, когда он произносил молитву без участия хора. Молитва перед Мусаф Иом-Кипур[125] — «гинени гаони ми-маас» («вот я, бедный добрыми делами, послан общиной предстательствовать перед Тобою, Всевышний») — по содержанию своему всегда поражала мое воображение и трогала душу, а из уст Ерухима она производила потрясающее впечатление. Я обливался слезами умиления, доходил до высшей степени экстаза, на какой только способен был восьмилетний мальчик. А какой ужас охватывал меня, когда Ерухим рыдающим голосом, словами молитвы «Унсане-Токеф», живописал величие дней Рош-Гашана и Иом-Кипур, — как в Высшем месте Предвечный, при трубных звуках, садится судить мир и все живые существа в нем, определяя на предстоящий год каждому человеку его судьбу: кто выживет, кто покончит свои дни, кто естественной смертью, кто насильственной, кто от голода, кто от меча; кто разбогатеет, кто обеднеет, кто возвеличится, кто будет унижен. И зарождалась надежда, когда весь собравшийся народ восклицал: «Молитва, воздержание и добрые дела способны смягчить суровость приговора…»

Завидной казалась мне судьба мальчиков-хористов. Мне казалось, что выше чести, как быть зингером (хористом) у Ерухима, быть не может, и в своем детском тщеславии я усиленно старался, чтобы незнакомые думали, будто и я один из таких счастливцев, и для этого, стоя у дверей нашего дома, я распевал тоненьким детским голосом отрывки молитв.