Евреи в России: XIX век полностью

Полтава, сердце Украины, не была приобщена к Гайдаматчине[128]. В местном еврейском населении не было воспоминаний о каких-либо гзейрос, то есть разорительных для евреев мероприятиях, со стороны начальства. Слово «погром», введенное в обиход впоследствии, еще не существовало. Нас, мальчиков, конечно, преследовали христианские дети, дразнили нас «жиденятами», «пархатыми», показывали нам «свиное ухо», то есть конец полы, зажатый в кулаке, угрожали пинками, бросали вслед нам камни, от которых мы усердно улепетывали. Хохлы на базарах были уверены, что евреи их обсчитывают, обмеривают и обвешивают. Но это еще не нарушало мирного сожительства. Местные аборигены-евреи говорили отлично по-малороссийски; христианское население сжилось с евреями, привыкло к ним настолько, что мирилось с полным прекращением торговли по субботам, так как, за редкими исключениями, все торговые заведения были еврейские; охотно поступали в домашнее услужение к евреям (домашней прислуги из евреев в Полтаве вовсе не было). Те семьи, которые могли себе позволить иметь прислугу, полагались на христианскую прислугу даже в отношении кухни, — кухарки знали, что надо солить мясо, не смешивать молочную и мясную посуду, и старались не вводить своих хозяев в грех. У кого не было прислуги, к тем за рюмку водки или кусок булки охотно приходили вечером по пятницам христиане гасить свечки, а зимою по субботам топить печи. И такое отношение к евреям наблюдалось не только в городах Малороссии, но и в деревнях.

Мартынов, суровый начальник губернии, не имел случая проявить в Полтаве антисемитизм. Лишь потом, когда, после введения всеобщей воинской повинности, последовал ряд ограничительных для евреев законов в дополнение к уставу 1874 года, а затем издан был закон 1876 года о питейной торговле евреев вне городов и местечек, воспрещавший евреям производить эту торговлю не в собственных домах, Мартынов с большой зоркостью следил за выполнением этих законов, проявляя в этом отношении и явно антисемитскую инициативу. Сделавшись товарищем министра внутренних дел, он был назначен председателем комиссии, рассматривавшей материалы о «вреде от евреев», доставленные после погромов 1881 года[129] губернскими совещаниями, и проявил себя врагом евреев, соответственно ясно выраженному антисемитскому течению правительственной политики.

Особой популярностью у общего населения и, в частности, у евреев пользовались введенные в действие по уставам 20 ноября 1864 года новые суды, и в особенности мировые суды. Популярность мирового суда нашла отклик даже у детей. Мы стали смелее встречаться с христианскими мальчиками во дворах и на улицах, веря, что найдем защиту от обидчиков. В нашем околотке был мировой судья, старик Попов; о мудром и справедливом судье Попове было много разговоров в нашей семье, и у меня сложилось убеждение, что никакая обида, нанесенная мне каким-нибудь Ванькой или Степкой, не останется без возмездия, если о ней будет осведомлен Попов. Мне было лет шесть, когда я однажды подвергся «нападению» со стороны соседнего мальчика-христианина; он отнял у меня яблоко. Я со слезами пустился бежать к камере судьи Попова и, встретив его, при помощи весьма малого запаса известных мне русских слов, объяснил ему нанесенную обиду. Попов успокоил меня, и я ушел с уверенностью, что обидчик будет жестоко наказан.

Кто знает, не имел ли этот случай в моем детстве влияния на всю мою жизнь? Вера в правосудие… Не изучал ли я в Пророках[130] значение мишпат[131] для народного благополучия, немыслимого без правосудия? И когда мне пришлось впоследствии избирать жизненный путь, быть может, невольно на моем выборе отразилось воспоминание о судье Попове и предопределило решение служить делу правосудия в качестве адвоката…