Евреи в России: XIX век полностью

Некоторое разнообразие вносили в тихую копыльскую жизнь приезжие, из коих первое место занимали машды (проповедники). Раввины были главным образом судьями и сведущими в законе людьми; красноречия от них не требовалось, и произнесение проповедей духовно-нравственного содержания не было для них обязательным. Этот пробел пополняли странствующие проповедники. Большею частью это были посредственности, не имевшие ничего собственного за душою, пережевывавшие старую жвачку, комментировавшие с натяжками Священное Писание, стараясь удивлять слушателей своим остроумием, вместо того чтобы их поучать; но случались между ними, хотя и редко, и настоящие ораторы, умевшие увлекать слушателей красотою формы своих речей, теплотою чувства, а иногда и новизною идей. Одним из выдающихся в то время проповедников был минский магид р. Исроэль. В проповеди, произнесенной им раз в копыльской синагоге, цитируя слова молитвы: «Ты един и имя Твое едино, и кто, как народ Твой, Израиль, народ единый на земле?» — он объяснил единство народа израильского в смысле лишь чистоты и единства расы, а не в смысле религиозном. Обозревая еврейскую литературу и приводя соответствующие цитаты, он доказал, что такого религиозного единства у нас не существовало: религия Авраама, говорил он, совершенно не похожа на религию Моисея, религия Моисея — на религию пророков, Михея, Исаии и Аввакума, и этих последних между собою; да вот у нас всех, здесь находящихся, у каждого другое понятие о Боге, о вере, о добре и зле, о правде и лжи, и вообще двух людей одной религии, в полном смысле слова, не существует; если мы едины, то это, как народ, как потомки Авраама, Исаака и Иакова. Эта несколько парадоксальная, но в сущности верная мысль привела тогда в ужас одних и заставила сильно задуматься других^{5}; на меня, двенадцатилетнего тогда мальчика, эта речь произвела такое сильное впечатление, что помню все ее детали и теперь.

Несколько позже (в шестидесятых годах) пользовался особенною известностью Хелмский магид[32]. Он поставил себе задачею бороться с возникшим в литературе и жизни просветительным движением. В течение многих лет он ходил из города в город, везде увещевая, умоляя и указывая на грядущую опасность, на грозящую иудаизму гибель. Это был фанатик, вполне убежденный, и с чувством полного сознания своей правоты он с амвона громил, проклинал, предавал анафеме новаторов-отступников, призывал на них все кары небесные и земные. Я его слушал в Бобруйске (в 1861 году); но тогда предметом обличения он избрал обман в торговле, в частности неверные меры и весы. Говорил он, как всегда, с глубоким внутренним чувством, и впечатление, произведенное его речью, было таково, что сейчас же по окончании ее все лавочники, не дождавшись следующей за речью вечерней молитвы, побежали в свои лавки, проверили свои весы и меры и оказавшиеся неверными на месте же изломали.

В Копыль часто являлись на гастроли также странствующие канторы-корифеи со своими певческими хорами, дававшие в синагоге духовные концерты к неописуемой радости копыльцев, очень любивших музыку. Ригористы обыкновенно противились допущению концертов этих корифеев в синагоге, считая такие концерты профанациею синагоги, тем более что многие из этих концертантов были известны своим легким поведением, но простонародье в таких случаях выказывало свою непреклонную волю, готовую перейти даже в силу, и ригористы должны были уступать. Синагога в такие субботы наполнялась до краев, до удушия, места брались силою, локтями да кулаками; молодежь взбиралась на подоконники, на столы, на книжные шкапы, на печь и с выпученными глазами и раскрытыми устами прислушивалась к чудным военным маршам и опереточным мелодиям, прилаженным к словам молитв. И еще долго-долго после отъезда кантора его молитвы и мелодии носились в воздухе.

Физические феномены всякого рода, как, например, гиганты, карлики, необыкновенные силачи и проч., показывающие себя в разных городах за деньги, миновали наш город, зато к нам заезжали иногда умственные феномены. Из них в сороковых и пятидесятых годах громкою славою пользовался Мойше, прозванный Рамбам^{6}. Прозвище это он получил потому, что был ярым поклонником Маймонида, сочинения которого он знал наизусть. Переезжая из города в город, он изумлял всех своею феноменальною памятью и сообразительностью; так, например, большую часть Талмуда он «знал на иглу»^{7}, по начертанным гласным знакам () какого-либо библейского стиха он угадывал, какой это стих; прочитав новую статью в две-три страницы, он повторял ее наизусть, не пропуская и не изменяя ни одного слова; в точности определял число горошин в показываемой ему тарелке с горохом. Это был «великий человек на малые дела» — печальный тип талмудиста-вольнодумца с редкими, но ненадлежаще использованными дарованиями, с познаниями обширными, но несистематизированными и потому бесплодными. Раввины относились к нему, как к пустоцвету, пренебрежительно, и он им платил тою же монетою^{8}.