Евреи в России: XIX век полностью

А убедились они в этом при следующих обстоятельствах. В одно прекрасное утро раздался на базарной площади барабанный бой — это значит: новый закон, стало быть новая гзейра. Копыльцы в страхе спешат на площадь и внемлют «правительственному сообщению» из уст нового станового пристава, одетого в полную форму, как подобает в таких торжественных случаях. Оказывается — действительно беда: строжайше предписывается евреям одеваться в немецкое платье[34] и запрещается носить бороду и пейсы; женщинам воспрещается брить головы и закрывать таковые париком. Легко себе представить ужас копыльцев. Они просто не могли себя представить без бород и пейсов, да еще в немецком костюме. Недоумевали они, зачем вдруг где-то стали интересоваться их физиономиями и формою их одежды, и пришли к заключению, что это — гзейрас-шмад, то есть подкоп под их веру. Назначен был пост. Копыльцы, по обыкновению своему в таких случаях, горячо молились, и, по обыкновению же, без всяких результатов. А между тем начальство не шутит. Сотский Семка по распоряжению станового уже приступил к приведению грозного закона в действие; некоторые евреи, и именно самые почтенные, были потащены в стан, где им бесцеремонно отрезали полы зипунов до лядвий, бороды были гладко сбриты, а пейсы срезаны беспощадно до самых корней; у некоторых копыльских матрон, как раз у самых видных, посреди улицы сорваны были чепцы и покрывала. После долгих дум решено было послать депутацию к грозному становому с петициею и с соответствующим случаю приношением. И что ж? Депутация была принята очень милостиво, приношение — тоже, и гроза прошла. Семка перестал усердствовать, к обрезанным зипунам были пришиты новые полы — все равно, какой материи и какого цвета, не в том дело, — бороды же и пейсы со временем сами отросли, и все пошло по-старому, по-бывалому.

Таких случаев было за мое время много, — мне о них еще придется говорить; я привел этот эпизод лишь для того, чтобы доказать, что Здроевский вовсе не был злым человеком, ибо при нем, как копыльцы с благодарностью говорили, многое «свелось только к деньгам» («es hot sich nor ausgelosen zu Geld»), а к этому ведь они привыкли. Правда, в описываемое время бывали и такие казусы, когда и сам Здроевский не мог помочь, но в этом уж не его вина. Со временем он так ужился с копыльскими евреями, что, бывало, запросто заходит к тому или другому в субботу, выпьет чарку-другую, отведает и рыбы, и других субботних яств, которые, сказать мимоходом, он очень любил, что евреи в нем особенно ценили.

К достоинствам Здроевского надо отнести и то, что он не стеснял обывателей по части городского благоустройства и гигиены, предоставляя это частной инициативе, действию времени и Промыслу Божию. Дома поэтому строились где и как кому хотелось. Скотобойня находилась в центре базарной площади; из нее часто раздавался раздирающий душу рев связанных и сваленных для убоя животных, текла грязная кровь, выбрасывалась всякая дрянь, распространявшая по городу нестерпимую вонь, и все это преспокойно валялось до тех пор, пока небо не посылало спасительного дождя, смывавшего все эти пакости с лица земли копыльской. Но особенно достопримечателен был уступ копыльской горы, по дороге в Слуцк. Он был очень крут сам по себе, время и проливные дожди породили, кроме того, в нем рытвины и ухабы, так что въехать в город с этой стороны с тяжелыми обозами было мудрено, а для того чтобы спуститься по нему вниз, надо было много искусства и не меньше храбрости, и мужички, съезжая по нему в базарные дни, порядочно подвыпивши, не раз оказывались внизу с разлетевшимися вдребезги возами, с искалеченными лошадьми и вдобавок с изрядно разбитыми шеями.

Такие случаи бывали так часты, что перестали удивлять, считались как бы обычным явлением природы, подобно грому, молнии или землетрясению, против которых человеческие силы ничтожны.