Евреи в России: XIX век полностью

Кроме указанных категорий гостей в Копыль ежегодно приезжали для сбора пожертвований мешулохим, то есть посланники от Воложинской и Мирской ешив (талмудических академий)[33] и от палестинских богомольцев. Приезжали также часто авторы со своими рукописями для сбора денег на издание этих сочинений и уполномоченные от городов для сбора пожертвований на восстановление сгоревших синагог. И всех их копыльцы наделяли по мере своих сил.

Но истым бичом для Копыля были нищие, бродившие по Литве массами, с женами и детьми. Ежедневно, особенно в неурожайные годы, можно было видеть целые десятки этих нищих, обходивших все без исключения дома за подаянием. Отказать беднякам в подаянии нельзя, тем более что еврейский нищий не просит милостыни, подобно своему христианскому собрату, стоя за дверью или у окна и низко кланяясь, а входит смело в дом, требуя подаяния, как причитающегося ему долга, и в случае отказа ругается, проклинает. Но так как давать каждому, хотя бы по полушке, не всем обывателям было под силу, то копыльцы вынуждены были чеканить, или, выражаясь точнее, вырезывать из картонной бумаги особую, так сказать, нищенскую монету низшего достоинства, в 1/3 полушки. Эти монеты фабриковались шамешом клауза, Давид-Иоселем, и снабжались печатью клауза с обозначением их стоимости. Жители покупали у него эти монеты и раздавали бедным, которые затем по обходе города обменивали их у Давид-Иоселя на настоящие русские деньги.

Все разнородные функции управления сосредоточивались в руках станового пристава, или, как его величали, асессора, пана Здроевского, самодержавно властвовавшего в течение нескольких десятков лет над описанным конгломератом населения Копыля и его окрестностей. Я говорю: «самодержавно», потому что другого начальства в Копыле не было, а при заброшенности Копыля далеко от почтового тракта, при запущенности дорог, ведших к нему, никакому исправнику, а тем паче губернатору в голову не могла прийти мысль заглянуть туда. Само собою разумеется, что характер правителя при такой полноте власти не мог быть безразличен для «вверенного ему населения» вообще; для еврейского же населения вопрос о том, каков становой пристав, был шекспировским «быть или не быть». Ведь известно изречение А.М. Дика, гласившее: «Каждого еврея можно зря повести в больницу, облачить в больничный халат и колпак и положить на койку, — уж там врач, пощупав его, непременно найдет у него какой-нибудь недуг; точно так же каждый городовой может смело взять за шиворот любого еврея и потащить его в участок: уж какой-нибудь обход закона за ним окажется». Законов в России, как известно, вообще много, а законов о евреях не оберешься. А время было не шуточное — время николаевское, гзейры (суровые меры) сыпались, как из рога изобилия, одна за другой, одна другой страшнее, невыносимее.

При появлении на копыльской арене Здроевского евреи порядочно-таки струхнули, ибо человек он был на вид страшный, высокий, широкоплечий, и хотя обыкновенно говорил по-польски; не владея хорошо русскою речью, однако ругался и грозил он непременно по-русски, и угрозы и ругательства, печатные и непечатные, произносил он с совершенно правильным русским акцентом и с должным чувством. Вскоре, однако ж, копыльцы с облегченным сердцем убедились в том, что черт не так страшен, как его малюют.